– Кто счастливчик, к которому ты едешь на велосипеде в грозу? – Ее рубашка намокла и прилипла к животу, под тканью просматривается выпуклый пупок. Мимо проплывает кусок плавника, и я жалею, что нельзя за него ухватиться и уплыть подальше от этого разговора. – И что о нем думает твоя мама?
– Я еду на работу, – объясняю я, потянув за воротник форменного поло «Виллидж Маркет».
– Работа – это хорошо. – Она переплетает пальцы рук под животом, словно боится, что он упадет без поддержки. – Говорят, у женщин в наши дни есть выбор.
Я не знаю, что ответить, но это и неважно: она поддевает дверь большим пальцем ноги и заходит в дом.
На дороге нет никого, кроме анорексичных мам, направляющихся за покупками, загорелых старперов, чей путь лежит на яхтенную пристань, и меня. Соседка права, я еду кое с кем повидаться, но она ошиблась, решив, что это парень.
На светофоре у солончака какой-то старпер опускает окно и пытается со мной заговорить. На дороге лежат побитые дождем камыши. Мне приходится щуриться, чтобы в глаза не текла вода.
– Что за парень отпускает девушку одну в такую погоду? – спрашивает он. Он замолкает, а рот продолжает двигаться; к губе прилипли крошки жевательного табака.
Я пытаюсь вспомнить тон, каким говорила с папиными приятелями-рыболовами.
– Тот, что не может ее догнать.
Он смеется и хлопает по рулю толстыми пальцами. Мужчины любят, когда девушки подтрунивают над другими мужчинами. Их успокаивает, что такие девушки не дадут себя в обиду и тогда мужской пол будет не в чем обвинить.
– Берегите свой острый язычок, юная леди, – говорит он и трогается с места с зеленым сигналом светофора. Его маленькие глазки, обведенные розовой каемкой, смотрят на меня в боковое зеркало, а я усиленно кручу педали и обгоняю его, потому что могу. По щекам хлещет ветер с дождем, в ботинках хлюпает вода, а мокрые носки противные и холодные, как дохлая рыба. Я вспоминаю, как раньше любила скорость. Если я чего-то хочу, то даже не допускаю мысли, что не могу это получить. Поэтому столько раз побеждала в соревнованиях по бегу. Другие девочки руководствовались какими-то глупыми соображениями вроде надежды, а я просто знала, что победа неизбежна.
Дорога ведет через мост, нависший над заливом, а за ним тянется гладкая мостовая Мэйн-стрит, петляющей между доками и цветными навесами сувенирных лавок. Я проезжаю гавань на самой низкой передаче; чайки кричат над головой, витрины сливаются в яркое пятно, из-под колес разлетаются брызги. Я не надела дождевик, вода стекает за ворот рубашки, лифчик намокает и холодит грудь, как растаявший ледяной компресс. «Зачем я это делаю?» – проносится в голове, но ответ мне заранее известен.
Дождь усиливается, я пригибаюсь и не поднимаю головы, пока не подъезжаю к съезду на шоссе 5А – единственной проходящей через город трассе. Какой-то «объективно неадекватный» человек, по выражению моей мамы, распорядился установить на месте пересечения Мэйн-стрит с трассой не светофор, а знак «стоп». В школе это место называют Перекрестком смерти: родители любят обсуждать, кто в очередной раз там разбился, о чем всегда написано в «Матросском вестнике». Все эти заметки на одно лицо: сначала редактор долго рассуждает, куда катится современная молодежь, потому что ясно же, если человек разбился на 5А, значит, или он сам сел за руль пьяным, или его сбил пьяный водитель. Это неизменно приводит автора к выводу, что виновато плохое воспитание или безбожие. Не знаю, почему репортерам никогда не приходит в голову спросить о причинах нас, подростков: все дело лишь в том, что, когда едешь пьяным на большой скорости, мир представляется просторным и безграничным, не то что в обычной жизни, когда он кажется маленьким и давит со всех сторон.