Вдоль обочины натыкано столько белых флажков, что издалека она похожа на поле белых цветов. Раньше при виде них мне становилось дурно, один раз даже вырвало, но я не стала слезать с велосипеда, а лишь быстрее закрутила педали, повернула голову вбок и открыла рот. Но в прошлом году была какая-то годовщина аварии, после которой здесь появился первый флажок, и люди вдруг начали с ними фотографироваться. В основном ребята из школы, но незнакомцы тоже. Они стояли на дороге, игнорируя машины, которым приходилось перестраиваться в левую полосу, и меня на велосипеде, пока я не подъехала совсем близко и они не закричали: «Эй! Осторожно!». Они были заняты. Сочиняли длинные подписи к фото в соцсетях о детстве, ангелах и хрупкости жизни, отмечали на фото всех друзей, потом отмечали заново, потому что кого-то забыли, делали грустное лицо или выглядели так, будто у них запор, потому что не умели делать грустное лицо, держались друг за дружку, потому что им казалось, что это и есть реальная жизнь, это и значит быть взрослым, и они думали – а что будет, когда они сами умрут, скажут ли про них: он был такой веселый, милый, умный, симпатичный, такой секси. Им не приходило в голову, что никто о них ничего не скажет, а если и скажет, то скоро перестанет говорить. Зеваки фотографируются на месте катастрофы только один раз: никто не приходит туда дважды.
Проезжая мимо флажков, как сейчас, я не смотрю по сторонам, а еду, глядя прямо перед собой.
Вот и мой поворот. Сворачиваю направо, проехав через лужу и забрызгав лодыжки, и качусь вниз по улице к кофейне «Сэндпайпер». На стоянке у кофейни нет машин, кроме белого джипа с рваным стикером на помятом бампере. На стикере надпись «СОСКА: Союз обожателей смешных картинок и анекдотов». По рваному стикеру определяю, что машина принадлежит Оливии Кушинг: осенью прошлого года я видела, как ее мама, наша директриса, пыталась отскрести наклейку лезвием на школьной парковке. Я проезжаю мимо большого окна и вижу Оливию; та сидит в угловой кабинке, положив щеку на стол, длинные волосы рассыпались вокруг головы темным нимбом. Оливия бедовая, такие люди создают проблемы не только для себя, но и для всех кругом. Они втягивают окружающих в свои неприятности. Мне такое не нравится.
Велопарковки тут нет, и я привязываю велик к ближайшему телефонному столбу. Заднее колесо проваливается в выбоину на асфальте, наполненную водой. «Сэндпайпер» находится на первом этаже многоэтажного дома. С крыши зигзагом ведет ржавая пожарная лестница: будто несколько Z водрузили друг на друга. Здесь живет Роб, наш новый учитель математики. В том году он закончил Амхерст, но не Амхерстский университет в Массачусетсе, а Амхерстский колледж, как не преминула заметить директор Кушинг. Я ни разу никого не видела на пожарной лестнице, потому что на первом пролете висит табличка «РЕМОНТ», и она тут сколько себя помню.
Я взбегаю по ступенькам наверх. Ступеньки скользкие и дрожат под ногами, как понтон. Раньше я занималась спринтерским бегом, но в один прекрасный день проснулась и не поняла, зачем каждое утро ставить будильник на пять утра, чтобы научиться бегать круги быстрее других тощих белых девочек, которые мечтают быть хоть в чем-то лучше остальных. Жизнь слишком коротка, чтобы заниматься такой бессмыслицей, сказала я капитану нашей команды, и теперь понимаю, что, возможно, была слишком груба. Господи, Джейн, ответила она. Да тебя живьем съедят.
До сих пор не знаю, что она имела в виду.
Роб живет на верхнем, шестом этаже. Страшно так высоко подниматься, ведь от падения не защищает ничего, кроме тонкого металлического ограждения, но я люблю адреналин. Это у меня с детства: я любила стоять на самом краю железнодорожной платформы, свесив мыски, заглядывать за край обрыва и тому подобное. Вроде в твоих силах сделать что-то плохое, но ты удерживаешься от этого и потому чувствуешь себя сильнее.
Я стучу в окно, и Роб тут же подходит. У него нормальная прическа, как всегда в последнее время, после того как я сказала, что кудрявые волосы не расчесывают, а просто проводят по ним пальцами, разделяя на пряди. Он протягивает мне руку, но я не беру ее, а неуклюже перелезаю через подоконник и тянусь ногами к полу, пока не встаю на него.
– Ну ты и промокла, – говорит он, когда я наконец залезаю внутрь. Он выглядывает в окно через мое плечо. – А я и не заметил, что дождь.
– Везет тебе. – Я развязываю ботинки и отношу их в ванную, переворачиваю и кладу на батарею. Носки вешаю на карниз для душевой занавески. С них капает вода. У Роба есть стиралка и сушилка, но в подвале, общие для всех жильцов.
Я развязываю пакет: пока я ехала, тот сполз с головы на плечи и стал похож на самый невзрачный в мире промокший платок.
– У тебя, конечно, нет фена?
Роб возникает на пороге и протягивает мне кофе в бумажном стаканчике из «Старбакса». Стаканчики стоят у него рядом с микроволновкой. Он ненавидит мыть посуду.