– Да нет же. – Я краснею; Моне всегда ничего не стоило вогнать меня в краску, даже сейчас у нее это легко получается, и меня это бесит. – Почему ты решила поступить? – спрашиваю я, пытаясь прогнать смятение.
Она откусывает кукурузный колпачок передними зубами.
– Потому что хочу заниматься тем, что для меня важно.
Я не могу сдержаться.
– Для тебя важна учеба? Книги?
– Ты разве забыла, что мы с тобой вдвоем претендовали на звание лучшей выпускницы? – Она улыбается, ее губы растягиваются в тонкую ниточку, как у ее матери. – Как бы то ни было, у меня могут быть свои, непонятные тебе желания.
Внутри закипает раздражение. Проблема не в моем восприятии Моны, а в ее восприятии себя. Можно притворяться кем угодно, если рядом нет никого, кто не напомнит тебе о прошлом.
– Ты разве не помнишь, что сказала? – спрашиваю я. – Когда я звонила советоваться насчет работы?
Она смеется.
– Господи, да я тогда была сама не своя. И что я сказала? Иди спасай мир?
– Бери деньги. Так и сказала.
Она закатывает глаза.
– Я не могла так сказать.
– Но ты именно так и сказала.
Она пожимает плечами и берет еще один рожок.
– Значит, думала, что ты, как обычно, меня не послушаешь. – Ее смех легкий и хрусткий, как сухой лист. Я представляю, как давлю его ногой. – Я бы выбрала аспирантуру.
Позднее в тот же день сижу у маминой кровати. Отец поехал домой за чистой одеждой. Мона настояла, чтобы вечером мы сходили в «О’Дулис» и я посмотрела, как она перепивает старичков, зовущих ее милашкой. Я прошу прощения у родителей, что пропала, когда приходили Фрамингемы, но папа отмахивается.
– Мы решили, что Мона тебя куда-то утащила, как обычно.
Солнце садится, оранжевый свет широкими прямо-угольниками сочится в окна. Скоро придут врачи и будут готовить маму к операции.
– Какое, по-твоему, худшее мое качество? – спрашиваю я.
Мать смеется.
– Это ловушка?
Я вздыхаю и закрываю ладонью глаза. Я устала от себя.
– Нет. Не знаю. Возможно.
Я сижу на папином стуле. Мать тянется и сжимает мою руку.
– Ты похожа на меня, – говорит она. – Если у тебя сложилось о чем-то мнение, ты уже не передумаешь.
Я сбрасываю ее руку, но ее пальцы зависают в воздухе, будто она по-прежнему касается меня.
– Неправда.
– Я лишь хочу сказать, что иногда намного интереснее менять сложившиеся установки, а не цепляться за них. – Она опускает руку на поручень больничной койки и отстукивает незнакомый ритм.
– Что это за песня?
Она смеется и снова барабанит пальцами.
– Эта? «Оползень» [11].
Поворачивается дверная ручка; мы смотрим на дверь. Медсестра в голубой шапочке говорит, что через минуту придет за матерью и отвезет ее на операцию. Дверь закрывается и через миг открывается снова. Это папа. Он вбегает в палату, запыхавшись и хватаясь за грудь.
– Слава богу! Я уж думал, тебя увезли.
Я выхожу в коридор, чтобы они могли поговорить до прихода медсестры. В коридоре тихо, я брожу взад-вперед и нахожу семейный зал ожидания рядом с операционными. Там стоят поцарапанные пластиковые стулья, пахнет горелым кофе и ароматизированными салфетками. Я достаю из кармана телефон и, прищурившись, смотрю на маленький красный кружочек над иконкой мессенджера. 27 непрочитанных сообщений. Я открываю диалог с основателем и готовлюсь печатать. Мне многое хочется сказать, например «иди к черту, оплывший ублюдок» и «твоя дочь была права». А еще слова, которые чуть не вырвались у меня несколько раз и вечно кружатся в голове, как самая благозвучная в мире заезженная пластинка: «я увольняюсь».
В коридоре скрипят несмазанные колеса. Я отрываюсь от телефона и вижу мать; она мне машет. На голове у нее целлофановая шапочка, в обеих ноздрях дыхательные трубки. Одна из медсестер ласково прижимает ее плечо к тележке и велит ей расслабиться.
– Натали, – говорит мама, – не забывай, ты всегда можешь вернуться домой.
Распахиваются двойные двери в операционную; сестра вкатывает тележку, а мама все еще машет мне, высоко подняв руку. На ее руке до сих пор видны шрамы от тсуги; прикосновение гладкой рубцовой ткани к моей ладони ощущается как поцелуй. Я опускаю голову и начинаю набирать сообщение.
Я заезжаю на парковку. Укурки тушат утренние косяки о стену школы, звенит звонок – новый, громкий, установленный благодаря родительскому комитету, недавно собравшему деньги на новые динамики и систему оповещения. Я голосовала за настоящего специалиста по профориентации или автоматический пандус для инвалидных колясок, но кто ж меня слушает. Я всего лишь сотрудник.
Ученики фамильярно здороваются со мной в коридоре, хотя я бы предпочла более формальное приветствие. Один старшеклассник выкрикивает мое имя и делает вид, что стреляет из пистолетов в своих друзей. Те притворяются, что умирают и сползают вниз по металлическим шкафчикам. Я автоматически улыбаюсь. В моем личном деле написано, что я «дружелюбная, приветливая и невозмутимая». А я бы хотела быть «строгой, жесткой и грозной». С учителями, внушающими страх и уважение, шутки плохи. А со мной шутить не боятся.