Лежа в кровати, я достала банку из рюкзака и прижала к губам. Та лязгнула, ударившись о передние зубы. Я закрыла глаза и представила, как он поддевает колечко длинным указательным пальцем, открывает рот и касается губами острого металлического края. Я сделала то же самое, надеясь, что банка сохранила его вкус, но ощутила лишь вкус металла, как у монетки или крови.
С того дня он всегда подвозил меня домой. Мы не договаривались. Просто молча решили и все.
В конце апреля мы впервые поцеловались. Небо нахлобучилось еще с утра, капли катились по лобовому стеклу, как пот. Подожди, сказала я, когда мы проезжали мимо Опал-Пойнт. Остановись здесь.
Он припарковался рядом с ведущими на пляж бетонными ступенями на парковке, расчерченной выцветшими линиями. Я обожаю океан в шторм. Мы прислонились к волнорезу, покрытому трещинами от ураганов, буранов и наводнений, которые случались здесь в течение многих лет. Волны пенились, как газировка, которую слишком быстро налили в стакан. Мигнул маяк, и я сперва решила, что это молния, на фоне которой пролетела чайка. Потом грянул гром и хлынул дождь. Я закрыла глаза; он взял меня за руку. В голове пронеслось: «Неужели это происходит на самом деле?» Я открыла глаза и убедилась, что да, происходит.
Ветровое стекло заливала вода, как на автомойке. Капюшон промок, вода потекла за шиворот. Я сняла ботинки и носки и отжала хвост над резиновым ковриком.
Ты вся дрожишь, сказал он. У него на носу висела дождевая капля. Он потянулся на заднее сиденье, порылся там, нашел пляжное полотенце и накинул мне на плечи. На полотенце девушки в лифчиках из половинок кокоса танцевали гавайский танец.
Он опустил локоть на подлокотник между нами и наклонил голову, будто не расслышал, что я сказала. Тут я поняла, что он ждет.
Я потянулась, положила руку ему на плечо и развернула к себе. Другой рукой коснулась его лица. Его челюсть дрогнула под моими пальцами. Расслабься, прошептала я. Поднесла палец к его губам, гладким в центре, а ближе к уголкам покрытым обветренной коркой. На миг он замер неподвижно. Потом я прижалась губами к его губам. Единственный поцелуй в моей жизни, инициатором которого была я.
Мы отстранились одновременно; наше свистящее дыхание перекрывало мягкий стук дождя. М-да, наконец произнес он. И что теперь будем делать?
Стоя на лужайке у мусорных баков рядом с домом Роба и глядя на свой велосипед, решаю, что спасти этот день можно лишь одним способом – заработать немного денег. Я сажусь и еду в «Виллидж Маркет». Рики называет это «проявлять инициативу».
Я заворачиваю за угол здания, цепь на велосипеде щелкает, и я слышу удар. За стеной стоит Эрик, он ссутулился, как боксер, и оттопырил локоть. Я опускаю тормоз, а он бьет кулаком по кирпичной стене и обдирает костяшки о цементный раствор.
– Ты что творишь? – спрашиваю я из-за его спины. На нем рабочая рубашка-поло, спина вспотела, ткань между лопаток промокла и потемнела. Мне почему-то хочется до нее дотронуться.
Он резко оборачивается и заносит кулак. Костяшки ободраны, с них капает кровь, похожая на мясной сок в вакуумном пакете с ростбифом. Он судорожно дышит. Я вдруг понимаю, что другой бы на моем месте испугался.
– Почему ты в купальнике? – спрашивает он.
Я смотрю вниз: на мне ажурное пляжное платье с кисточками на подоле и зеленое бикини.
– Долго рассказывать.
Он ворчит, снова поворачивается к стене и отводит локоть.
– Ты когда-нибудь злилась и не знала, куда деть эту злость? – он снова ударяет кулаком по стене, отводит локоть и бьет еще раз.
По его руке течет кровь, но я не отворачиваюсь.
– А ее что, можно куда-то деть?
Хруст его костяшек похож на звук ломающейся ветки.
– Ну, знаешь, бывает, что есть человек, который во всем виноват. И ты вымещаешь злость на нем. – Он упирается руками в бедра и пытается отдышаться.
– Я никогда ни на ком не вымещала злость.
Он поднимает голову и смотрит на меня.
– Что, правда?
– Правда.
– А что ж ты тогда делаешь?
– Не знаю. – Я пожимаю плечами. – Проглатываю злость, наверно. И в конце концов она сменяется разочарованием.
Он мотает головой, и капли пота с его лба летят во все стороны.
– Нет, так нельзя. – Он по-прежнему стоит, наклонившись, и манит меня рукой. – Подойди.
Я осторожно шагаю вперед.
– Подойди и врежь мне. – Он встает и расправляет плечи. Его щеки раскраснелись, мохнатые брови растрепались.
– Не могу.
– Все ты можешь. – Он подходит вплотную и дышит мне прямо в нос. – Ты же меня ненавидишь. Вспомни, сколько раз я отлынивал от работы в свою смену. Или как назвал тебя сукой.
В горле закипает злость, аж шея горит.
– Когда это ты назвал меня сукой?
Он подходит ближе и приваливается к стене, будто хочет сказать:
– Да тысячу раз. Вечно ты строишь из себя главную. Если никто к тебе никогда не прислушивается, это не значит, что можно понукать мной.