– Очень хорошо, – майор улыбнулся. – Сходи-ка и ты… За скрипкой, если тебе не трудно.
– Не трудно, конечно. Но… Разве моя скрипка нам поможет?
– Поможет. Твоя скрипка – наше единственное наступательное оружие.
Сыграешь что-нибудь, чтобы людей поднять и разогнуть. Сможешь ведь, я тебя знаю…
– Смогу, – кивнул Фридман.
Он ходил достаточно долго, потратив некоторое время на подстройку: на открытой площадке этому вряд ли бы оказались условия. И когда вернулся, за домом успели произойти изменения. Пришли строители, открыли бытовку. Водитель уже залез в кабину сваебойного агрегата.
Толпа еще плотнее сгрудилась вокруг Юры.
Белобрысый Виктор, профессионально выбрав позицию спиной к солнцу, уже снимал происходящее.
Расправив плечи и глядя в объектив, майор говорил речь, написанную ему Геной, скорректированную юристом Сашей и выученную им наизусть:
– Мы, жильцы дома номер тридцать три по улице космонавта Юрия Гагарина, вышли на этот пикет, чтобы помешать строительству, развернутому под нашими окнами с нарушением ряда норм…
Синий дизельный дым окутал площадку. Загремел двигатель. Напрягая командный голос, майор продолжал выкрикивать:
– Муниципальное унитарное предприятие «ИКС» грубо нарушает Градостроительный кодекс… Разрешения на строительства… Наказания предусмотренного статьей 9, пункт 5 ГсК Российской федерации… Данное строительство именуется администрацией города как корректировка плана… Незаконно… реально имеем дело с уплотнением застройки. Согласно статье двадцать восьмой Градостроительного кодекса… План застройки утвержден без публичных слушаний… Нарушение наших прав…
Огромная и страшная сваебойная машина сдвинулась и, покачивая двадцатиметровой вышкой, медленно поползла к толпе. Грохот дизеля нарастал, и последние слова Юры полностью утонули.
Он взмахнул рукой, подчеркивая серьезный характер намерений, и замолчал. Оператор Витя отошел, дал крупный план котлована, кучки жильцов и надвигающегося железного монстра.
Фридман стоял, опустив скрипку: играть сейчас было бесполезно; на открытом пространстве при таком громе звуки не могли оказаться полноценными, вместо мелодии получилось бы жалкое кваканье. А он не мог казаться жалким. Его музыка должна была поднимать.
Проехав несколько метров, тракторист остановился. Сбросил обороты и высунулся из кабины:
– Эй, мужик!!! Убирай свою тачку!
Юра не ответил. Лишь по желвакам, что забегали на его щеках, стало ясно, как напряжен этот мужественный и неглупый человек.
– Ты, мужик, оглох, что ли?!
– Может, ты и мужик, – отчетливо произнес майор, наконец обернувшись.
– А я человек. И жилец этого дома.
– А мне по хрену, человек ты или жилец. Убирай свою гребаную машину, мне сваи надо бить.
– Все сказал? – уточнил майор.
Тракторист не ответил.
– А теперь послушай, что я тебе скажу. Забивка свай незаконна. Твой застройщик «ИКС» не имеет на это разрешения и тем самым нарушает кодексы. Мы выставили пикет. Можешь вызывать свое начальство, мы не сдвинемся с места.
Подтверждая слова, Юра забрался в свою машину.
Тракторист вылез из агрегата и пошел в бытовку. Вероятно, звонить прорабу. Двигатель продолжал тихо постукивать. Из оврага веяло прохладой.
– Гена! – крикнул майор. – Возьми ключи и спрячь. И не отдавай им, обыскивать тебя вряд ли будут.
– Кому – «им»? – не понял Савельев, приняв брелок с ключами от машины.
– Не знаю. Но… чувствую. Тут заварится каша. Мы вступили в войну, – повторил Юра. – И заранее уже ничего нельзя предугадать.
Майор поднял стекло, оставив узкую щель, и защелкнул дверцу изнутри. Он забаррикадировался, как в танке, чтобы никто не смог вытащить его из машины. А саму машину было невозможно отогнать в сторону, поскольку ключи спрятал Геннадий.
Все было готово к схватке.
Осенняя сырость текла через овраг из леса, да и котлован, хоть и вырытый достаточно давно, нес запах влажной земли. Фридман окинул взглядом собравшихся. Мужчин собралось мало; в толпе преобладали женщины. Замученные, истрепанные жизнью – в простой домашней одежде. Кто-то держал за руки детей, которых было не с кем оставить в пустых квартирах.
Женщины. Дети. Несколько растерявшихся безработных мужчин. Мирные люди. Стронутые с насиженных мест под угрозой захвата жизненной территории.
И угрожающе, хоть и тихо, грохочущий дизель агрегата. Который прижал их к краю котлована – словно к свежему рву. И стоял, постукивая, ожидая, когда все будет закончено. И можно будет двинуть…
…Чем двинуть – это же не бульдозер, а огромный сваебойный молот на тракторном ходу?!..
…Двинуть и засыпать ров. Кое-как, оставив торчать из него скрюченные руки. И ноги в старых, заштопанных колготках и не успевших свалиться тапочках…
Фридману стало холодно в области сердца.
Он никогда не ощущал себя евреем – не чувствовал себя вообще ни кем. Но, видимо, генетическая память миллионов уничтоженных собратьев по отцовской крови в нем жила. Потому что всколыхнулась с неожиданной и страшной силой.
И сейчас Фридману вдруг показалось, что на краю этого котлована стоит не просто их дом.
А сами жизни, готовые оборваться под натиском злобной бесчувственной силы…
