Ермаков закурил самокрутку, к нему потянулся прикурить Максим Быков.
— Не спится, — пожаловался он.
Рядом невесело засмеялись несколько человек. В темноте светились огоньки самокруток.
— Под такую стрельбу только и спать, — сказал Матвей Черных. — Каждую минуту ждешь, ну вот в тебя ахнет. Верите, себя не жалко, а как подумаю о детях, сердце сжимается. Порой нервы не выдерживают. Думаешь, пусть шарахнет, и всем мученьям конец.
Тоскливые рассуждения семейного сержанта не поддержали. Ребята в группе были, в основном, молодые, а в молодости большинство считают себя бессмертными.
— Ты, Андрей, до войны стрелять учился? — спросил Максим Быков.
— Охотился, в кружок ходил. Ну и по пятиборью за район выступал.
— Говорят, ты фрицев больше десятка на счету имеешь. Правда?
— Наверное.
— У Антохи Глухова их не меньше.
— Поменьше, — отозвался из темноты Глухов. — Когда меня миной контузило, я четыре дня в санчасти пролежал, а ты счет увеличивал.
Глухов был на семь лет старше Ермакова, работал в Куйбышеве на заводе. Имел броню. Летом, когда на фронтах стало совсем туго, призвали и его. Рассказывал, как отступали ночами через степь. Однажды вдруг проснулись, а вокруг пшеница горит. Заметались, пламя как в топке гудит. Попался один опытный мужичок, все мечутся, а он за ветром наблюдает, потом скомандовал: «Вот в эту сторону бежим».
— Ну и побежали. Задыхаемся от дыма. Кто-то упал, так и не поднялся, а мы миновали это поле и без сил свалились. А тут немец на мотоцикле катит. Может, увидел нас, а может, просто по своим делам ехал. Этот фриц нас тоже заметил, остановился, метров ста не доезжая, и спокойно так закурил.
— Они нас тогда за людей не считали, — сказал Макея, — когда мы от Харькова драпали.
— Ну вот, — продолжал Антон. — Сидит в своем мотоцикле, курит, автомат на коленях лежит. И видно, что ни черта он нас не боится, а раздумывает, что дальше делать: или резануть из автомата или подождать, пока мы на задних лапках приползем.
— Много вас было? — спросил лейтенант Чумак.
— Человек двенадцать. А что толку? Кто обожженный, кто контуженный. Пока из пожара выбирались, половина винтовки повыбрасывали. Ну, ребята стоят, смурные, кому в плен охота?
— А стрельнуть кишка тонка? — подковырнул конопатый Быков, мелкий и худой в противовес своей фамилии. — Винтовок штук пять у вас оставалось? Не так?
— Так или не так, — отмахнулся Антон. — Я на заводе с четырнадцати лет работал, каждый год грамоты получал, а на премии костюм и часы купил. В бюро комсомола состоял, с директором вместе на собраниях сидел, а здесь себя такой сявкой почувствовал. Мы ведь только и делали, что две недели убегали да прятались. Зерно сырое жрали, а из хуторов нас гнали, хлеба не давали. Убирайтесь, пока немцы не увидели.
— Что, все такие сволочи? — спросил Андрей.
— Не все. Иногда молоком поили, картошку ели, а в других местах гнали, как собак. Конец вам, москалям, пришел. Морально мы подломленные были, — горячился неглупый и честный парень Антоха Глухов. — Как тут не сломишься? Сколько наших побитых да гусеницами подавленных в степи валялось — не сосчитать.
— Ну а дальше что с тем фрицем?
— Может, и погнал бы он нас в плен или пострелял. Только один из наших руки поднял и говорит: «Сталин капут!». И лыбится во всю морду, подлизывается, сволочь. А фриц улыбается, ближе нас пальцем манит и показывает: «Оружие бросайте». Я винтарь вскинул, патрон всегда в стволе держал, и навскидку ему в грудь. Живучий оказался, давай мотоцикл разворачивать. Я его второй пулей прикончил.
— Ну а дальше что? — спросил Чумак.
— Все молчат, степь, немцы кругом. Если поймают возле убитого, живьем на куски порежут. В общем, потихоньку, потихоньку половина разбежалась, а со мной человек пять остались. Взяли автомат, жратву забрали, а мотоцикл подожгли.
— У меня почти такая же история, — сказал Андрей. — Я тоже фрица на мотоцикле уделал.
— Ну, держи тогда мосол! Друзьями будем.
— Смелые вы, ребята, — вздохнул Макея Быков. — И фрицев постреляли, и людей за собой вели. Вам вся статья снайперами быть. А я кто? Колхозник.
— Какая разница. Воевать всем придется.
— Смотря где, — кутаясь в шинель, сказал Максим. — Я в пехоте с февраля по июль пробыл. Считай, полгода. Три взвода за это время сменил. Два раза ранило и бомбой контузило. Если бы в госпитале три месяца не отвалялся, давно бы в земле гнил. Я и войны толком не видел, каждый раз либо в первом бою, либо во втором доставалось.
Андрей молчал, думая о своем, а Максим продолжал:
— Под Миллерово в атаку сходили, половина роты в степи осталась. На следующее утро наливают водку и приказывают по сигналу ракеты снова вперед. Со штыками против пулеметов. Один заартачился. Водка в другую сторону подействовала: «Не побегу — и все тут!». Не побежишь? Здесь и останешься. Политрук ему из ТТ в лоб как дал — только брызги из затылка полетели. А я шагов семьдесят успел пробежать. По ногам, как оглоблей, шарахнуло, очухался в госпитале.
— Думаешь, в снайперах легче будет?
— Может, и легче. Как скотину на убой не погонят. Вся надежда только на себя.
