– А о чем стихи? – вопрошает Малахов.
– О том самом.
– Ух, ну круто, круто. Скажи, Щепка?
Худышка брезгливо берет трубку кальяна у него из рук:
– Ну, послушаем.
Противный электронный свист рассекает зал. Все оборачиваются на сцену. На которой Бармалей, поправляя микрофон, что-то трещит музыкантам-недорокерам, и те, словно нехотя, уходят со сцены. Зря они переживают, сегодня продюсер снова не придет.
Из динамиков раздается голос моего лысого друга:
– Всем доброго вечерочка. Меня здесь многие знают, я еще выйду сегодня на сцену, постараюсь вас порадовать, а пока… хочу вам представить талантливого человека, поэтессу… Алиса!
Гости полусонно вертят головами, выискивая его таинственного протеже.
Сейчас, по всем киношным правилам, на меня должен был направиться яркий луч прожектора, осветив мою нескромную персону в этой тоскливой мгле. Но я сейчас не в кино, я сейчас даже не в себе.
– Прошу! – зовет меня Бармалей.
Алиса манерно встает с дивана, будто нас снимают десятки фоторепортеров, и элегантно плывет на сцену.
– Зачем тебе это? – возмущаюсь я.
– Огонь в кармане не утаишь, – бросает она в ответ и поднимается на сцену.
Бармалей опускает микрофон на уровень моих губ и, похлопав в ладоши, удаляется.
Зал дружелюбно подхватывает его аплодисменты.
«Им такое не зайдет, – пыхчу я, вдруг она все-таки облагоразумится. – Это слишком интимный стих для меня, не надо».
– Кхя-кхя, – выкашливает в микрофон Алиса. И мы оглядываем притихших в полумраке зрителей, ждущих от нас нового развлекалова. – Сорок пятая осень, – объявляет она.
Кажется, я напрочь забыла весь текст, который когда-то сочинила и срифмовала.
Но это не мешает моим губам оглашать его слово в слово – выразительный голос Алисы заполняет задымленное пространство:
У нее получается неожиданно неплохо. Публика перестает шуршать.
Исполнение Алисы чрезмерно театрально. Я замечаю всё больше глаз, нацеленных на меня.
Да, тревожная вышла строфа. И судя по всему, люди ждут продолжения.
