Это был молодой человек лет двадцати с лишним, серьёзный в манере держать себя и преданный своей работе. Также он был довольно умён, но не столь умён, насколько себя полагал, как частенько доводилось отметить Страффорду не без определённой доли сочувствия. Когда ему говорили что-то, чего Дженкинс не понимал, он умолкал и настороженно замирал, как лисица, чующая приближающихся охотников. Он не пользовался популярностью в органах, и этого хватало, чтобы понравиться Страффорду. Оба были белыми воронами в коллективе, и если инспектора это не тяготило, или, по крайней мере, тяготило не столь сильно, то Дженкинс не переносил одиночества.
Когда люди – это их отчего-то забавляло – поддразнивали Дженкинса тем, что ему-де нужно завести подругу, он хмурился, а его лоб наливался краской. Положение усугубляло ещё и то, что его звали Амброз – уже ничего хорошего, но не так плохо, как то, что все, кроме него самого, знали его как Амби. Трудно казаться влиятельным человеком, грустно признал Страффорд, когда твой череп плоский, как перевёрнутая тарелка, а тебя самого зовут Амби Дженкинс.
Он приехал на патрульной машине, которая развернулась на подъездной дорожке и укатила как раз в тот момент, когда в чёрном фургоне прибыла группа судмедэкспертизы из трёх человек. Они поприветствовали его и вчетвером поднялись по ступенькам, выдыхая клубы пара.
Страффорд и Дженкинс поприветствовали друг друга. Ранее им уже доводилось работать вместе. Страффорду нравился молодой человек, но в ответ на свою симпатию он получал лишь долю сдержанного уважения. Он предполагал, что сержант имеет на него зуб из-за его религиозной принадлежности – впрочем, как и бо́льшая часть работников полиции. Офицер Гарды протестантского вероисповедания – это даже звучало как-то неправильно.
В состав бригады судмедэкспертизы входили фотограф Хендрикс, коренастый молодой человек в очках в роговой оправе, Уиллоуби, эксперт по отпечаткам пальцев и записной пьяница, а также их начальник, заядлый курильщик Гарри Холл.
С этими тремя Страффорду тоже доводилось ранее пересекаться по работе. Он дал им прозвище «Три балбеса»[3].
Они стояли в коридоре, выложенном плиткой, отряхивали снег с ботинок и отогревали руки. Гарри Холл с прилипшим к нижней губе окурком, из которого на целый дюйм торчала изогнутая головка пепла, окинул взглядом рога и почерневшие портреты на стенах и рассмеялся хриплым смехом курильщика.
– Господи Иисусе Христе, вы только взгляните на это место! – просипел он. – Того и гляди к нам выйдет сам Пуваро! – Фамилию своего знаменитого коллеги он произнёс со вставным «в», так что вышло похоже на «поворот».
На патрульной машине также прибыла пара полицейских в форме, один высокий, другой низенький, недотёпистого вида: оба только что закончили учебный колледж Гарды в Темплморе и пытались скрыть свою неопытность и неуклюжесть, дерзко щуря глаза и выпячивая подбородки. Делать им здесь было особо нечего, поэтому Дженкинс велел им встать в холле по обе стороны от входной двери и следить за тем, чтобы никто не входил и не выходил без надлежащего правомочия.
– Какого такого надлежащего пра… – начал высокий, но Дженкинс смерил его ничего не выражающим взглядом, и тот прикусил язык. Когда Страффорд повёл Дженкинса и ребят-криминалистов в библиотеку, высокий полицейский посмотрел на того, что пониже, и прошептал:
– Какое ещё «надлежащее правомочие», когда они у себя дома?
И оба усмехнулись в той циничной манере, которую так старательно пытались перенять у бывалых сотрудников органов.
Гарри Холл осмотрел книжные полки, мраморный камин, мебель в псевдосредневековом стиле.
– Это библиотека, – недоверчиво пробормотал он Хендриксу. – Настоящая, мать её, библиотека, и в ней лежит труп![4]
Судмедэксперты сперва никогда не уделяли внимание трупу; такова была неписанная часть их профессионального кодекса. Однако Хендрикс был занят делом: лампы-вспышки его аппарата хлопали и шипели, слепя всех присутствующим на секунду или две после того, как гасли.
– Проходите, выпейте чаю, – предложил полковник Осборн. Приглашение было адресовано только Страффорду, но сержант Дженкинс этого либо не заметил, либо не придал этому значения и последовал за двумя мужчинами к выходу из комнаты. Они миновали сумрачный предбанник и вошли на кухню.
– Они там, это ничего? – спросил полковник Осборн у Страффорда, кивнув в сторону библиотеки.
– Они будут очень осторожны, – сухо ответил Страффорд. – Обычно они ничего не ломают.
– О, я не в том смысле, что… то есть я просто подумал… – Он нахмурился и принялся наполнять чайник, стоя у раковины. За окном верхушки голых чёрных ветвей деревьев облепляли снежные шапки, блестящие, будто сахарный песок. – Всё это словно дурной сон.
– Обычно это так и ощущается. Насилие всегда кажется чем-то инородным, и в этом нет ничего удивительного.
– А вы много такого повидали? Убийств и прочего в том же духе?
Страффорд мягко улыбнулся:
– Ничего «прочего» не существует – убийство есть явление, уникальное в своём роде.
