Весь день Раш проспал и явил лик лишь к девяти вечера. Помятый, с красными налитыми глазами, с голым торсом, мускулистый, поджарый, рослый, весь в наколках и шрамах он походил на гладиатора Римской эпохи, когда дрались на мечах, ножах и трезубцах. Босс подмигнул, поднявшемуся навстречу Андрею, спросил:
— Все спокойно, солдатик?
— Без происшествий, — докладывал Андрей, заглядывая в блокнот на столе, — приходили Торс, что-то насчет качалки хотел узнать. Двое от Флопира в половине третьего были, сказали, зайдут завтра в это же время. Еще «связист» от вояк желал аудиенции, сейчас в баре, сказал, надо поговорить и будет ждать. Забегал …
— Иди зови связиста, — по-деловому распорядился Раш.
Скоро Андрей вернулся с посланником. На диване сидел Конь в форме бодигарда, с наплечной кобурой и с журналом в руках. Они поздоровались, Конь сказал:
— Можешь идти отдыхать. Пост принял.
— Ага, — Андрей не пошел отдыхать. Постучал в дверь, зашел, спросил у Раша, — там Конь, говорит, сменщик мой. Я могу идти?
— Да, он третий. Вам с Маком теперь полегче будет.
По прибытии в номер Андрей увидел убранную, вычищенную комнату. Пахло сильной ароматной химией, как в общественном туалете.
Он лег на застланную койку. Смотрел в потолок, в голову лезли скверные мысли и воспоминания. Последние дни, проведенные с Максимом, виделись особенно четко. Он корил себя за грубое, порой несправедливое обращение с сыном, что в прошлом уделял ему недостаточно внимания, что не смог уберечь и за все прочее тоже. Центрифуга самобичевания с каждым витком раскручивалась все сильнее.
Андрей встал, нервно заходил по комнате. Понимал, что надо отдохнуть, выспаться, но также знал, что ни хрена у него не выйдет. В итоге переоделся и направился в «тренажку». Лупил груша до седьмого пота, пока в глазах не потемнело. Уснул на матах. Его разбудил Кач, когда закрывал спортзал. Андрей сонный доковылял до комнаты и на этот раз уснул без «косяка». Не успел закрыть глаза, как его уже тряс Макивара. Бросил на одеяло старенькую «моторолу», сказал:
— Как телефон она, понятное дело, швах, но как часы и будильник сгодится. Мы там график с Конем накидали, посмотри свое время дежурства, если устраивает, поставь звоночек, а то я как-то подзаемухался за тобой бегать.
Стоило коллеги оставить Андрея одного, он тут же схватил телефон и принялся натыкивать заученные навечно комбинации. Ни Лена, ни Ксеня не ответили. Хотя Андрей знал, что именно так и будет, все же расстроился.
Жизнь как будто начала налаживаться. Андрей нашел лекарство от депрессии и хандры. Все свободное время проводил в «тренажке» и на ринге. Отчего с физиономии не сходили синяки и ссадины. За два месяца поднялся до высшего дивизиона. Дрался с остервенением, не жалел ни себя, ни противников.
— Ты в последнее время, словно с цепи сорвался, — как-то после очередного спарринга сказал ему Торс, глядя, как уносят бесчувственного и окровавленного Юрка́, - тебя будто подменили, будто пообещали какой-то особенный приз. На фига парней калечишь?
Андрей ничего не сказал, катнул желваками и хотел уйти, но пузан остановил его за плечо:
— Ты как стал телохранителем, изменился, и не в лучшую сторону, в зверюгу какую-то превратился. Не забывай мы в одной команде…
Андрей дернул плечом, сбрасывая руку, пробурчал:
— Я сам за себя.
Да, именно так после смерти сына он стал себя ощущать. Поборол жалость и сострадание. Эта схватка не прошла для него бесследно. С добродетелями из него ушла душа. Он не хотел этого, так вышло. Из отца и мужа превратился в обычного «утюга», «спо́ртсмена», «кулачника», в молотильную машину. Стал хладнокровным и жестоким. Приобретение нового апгрейда, отразилось на рейтинге. Стремительно взлетел с восьмой строчки на четвертую. Про вселенную он больше не вспоминал. Решил строить свою жизнь и карьеру в «Ладоге», по ее законам и понятиям.
С приобретением штатного оружия появились новые интересы. В тире тренировал стрелковые навыки. Посещал бы и чаще, но патроны стоили дорого. На БК тратил половину заработанных чеков. Дырявил мишени, и кое-что откладывал в запас.
На свой тридцать шестой день рождения Андрей решил прекратить «поститься». Не хотел отмечать в местных барах, где кругом знакомые рожи. В верхнем городе нашел уютный кабачок в подвале старого кирпичного дома с низкими сферическими потолками, закопченными керосинками, с контрфорсами, с пошарпанными стенами, с дубовыми бочками вместо столиков, с грибным пивом, с вяленой воблой. Рыбу, кстати, приноровились ловить в Кубани.
Играла тихая музыка в основном шлягеры восьмидесятых и девяностых. Песню мог заказать любой желающий, бросив жетон в прорезь музыкального автомата и нажав номер из списка, пришпиленного к стене.
После третьего полулитрового бокала Андрей достал из бумажника сложенный лист. Развернул… Снова зажгло, защемило. Еще песня играла такая жалостливая — «Журавли». Андрей встал, подошел к стойке, у бармена купил жетон. Ему очень захотелось услышать одну из любимых песен Максима — «Седая ночь».
Тем временем Марк Бернес продолжал тянуть душу: