К Найроби, хотя прожил там семь лет, я так и не привязался. Многомиллионный мегаполис с первой прогулки стал вызывать ощущение постоянной опасности. Стоило припарковать автомобиль, как тут же возникал парень в замызганном тряпье, которому непременно следовало заплатить. Конечно, можно было пренебречь неписанным правилом, но тогда никто не дал бы ломаного гроша за сохранность машины. Десять против одного: при возвращении автомобиль предстал бы со спущенными шинами или с поцарапанными боками.
Большинство столичных районов представляли собой трущобы. Из этих грязных, нескончаемых лабиринтов, куда время от времени приходилось заглядывать по репортерским делам, хотелось удрать как можно быстрее.
Но и в центре того и гляди можно было вляпаться в неприятную историю. Например, в высотном здании, где находилась штаб-квартира правившей в ту пору политической партии КАНУ. Туда я опрометчиво зашел вскоре после приезда в Найроби.
Скоростной лифт с готовностью взметнул меня на 26-й этаж, но еще до того, как я осознал, что попал не туда, сердито клацнул дверью и скользнул вниз. Больше он не появлялся. Напрасно я жал на кнопку, чертыхался и нервно мерил шагами полутемную прихожую. Кнопка исправно вспыхивала красным, но призывный огонек не производил на лифт ни малейшего впечатления. Оставался только один вариант – уходящая в преисподнюю мрачная шахта с обшарпанными лестницами по бокам.
Преодолевая в бесконечном пугающем одиночестве пролет за пролетом, повсюду встречая заколоченные, едва различимые при тусклом освещении двери, я вспоминал радужные первые дни в кенийской столице. Мне пришлось почти сразу же после прилета посетить страховую компанию. В тот раз все было по-другому. Лифт не подвел, в светлом, просторном здании деловито сновали люди. Поднявшись на девятый этаж, я очутился в уютном холле с глубокими кожаными креслами, яркими цветами и блестящими медными табличками, указывавшими направление к нужному кабинету. Вот и он. Стройная чернокожая секретарша в безукоризненном костюме провела в комнату, отделанную под римские развалины. На стенах – искусная имитация полуразрушенных мраморных колонн и барельефов, на полу – в меру как бы поврежденные временем скульптурки античных богинь и героев на невысоких, чуть пожелтевших постаментах.
Представитель компании, молодой вежливый индус с образцовым пробором, за несколько минут оформил необходимые бумаги и пожелал приятно провести остаток дня. Уже у выхода он поинтересовался, не приходилось ли бывать в других африканских странах. Я перечислил, последней упомянув Замбию.
– Ну, и как вам показался после Лусаки наш город? – собеседник чуть прищурился.
– Что и говорить, гораздо крупнее, больше… – начал было я и осекся, толком не зная, что ответить. Погулять или хотя бы спокойно проехаться по городу и осмотреться я еще не успел.
– …и проблем гораздо больше, и сами они гораздо крупнее, вот увидите, – уверенно закончил за меня индус, пожимая на прощание руку.
Убеждаться в правоте страхового агента я начал в тот же вечер, когда затянули вроде бы привычную по Замбии заунывную песнь сторожевые псы – непременный атрибут всех престижных районов африканских столиц. Но, боже мой, что это был за вой! Казалось, неисчислимая армия овчарок, ротвейлеров, риджбеков и кто его знает каких еще свирепых чудищ обложила дом со всех сторон и хором, как по команде, взорвалась отчаянным боевым кличем перед решительным штурмом. Выворачивавшая наизнанку какофония заглушила крики детей на улице, дружное кваканье лягушек в протекавшей рядом речушке, голоса дикторов программы новостей.
Так не бывает, решил я. Чтобы собак держали все соседи, – это было легко представить. Любой мало-мальски зажиточный обитатель африканских столиц старается возвести вокруг жилища забор повыше и организовать оборону покрепче. Но чтобы каждый без исключения держал по дюжине волкодавов – это было уже слишком. Что я тогда понимал?
Перед поездкой я почитал статьи и книги, посмотрел документальные фильмы, поговорил с теми, кто бывал в Кении прежде. Благо, недостатка в источниках не было. О Кении писали Хемингуэй и Нгуги ва Сионго[5], супруги Адамсон и профессор Бернгард Гржимек, о ней снимали документальные и художественные фильмы американцы и англичане, немцы и французы. Мне казалось, что кипы литературы и разговоры, помноженные на собственные впечатления от пребывания в Африке, гарантированно избавили меня от неожиданностей. Очутившись в Найроби, я уверился еще раз, и теперь уже навсегда, что самые толстые тома, самые захватывающие киноленты, самые умные собеседники в лучшем случае могут дать общее представление о том, как устроена страна. Как бы ты ни готовился, ощущения от нового места далеко не всегда соответствуют ожидаемым. Потому что они твои. Личные.
