— Я помогаю. Это будет первый дом в районе с хорошей отделкой. — Пока мы разговаривали, солнце куда-то спряталось, на дорогу легли длинные тени. Мне вдруг стало скучно и тоскливо. — Послушайте, Игорь, вы действительно думаете, что во всем этом деле главное ваш авторитет?
Он хотел ответить, но я перебила его. Я рассказала о стариках в Минске, о споре с Кудреватым, о том, как работает на доме мой небольшой коллектив, как скучаю я по монтажу.
— Понимаете, Игорь, вы это или не понимаете? При чем здесь ваш авторитет?.. Ну а если это действительно так важно, то вы сможете возить начальство, разных людей, нужных вам, на дом и говорить им… Ну что говорят в таких случаях? Скажете: вот, мол, в нашем районе какой мы дом сделали! «Мы»! Да, вы сможете говорить «мы». Сможете сказать, что для вас забота о людях, будущих жильцах — главное, хотя они вас совсем не интересуют. И все будут смотреть на вас с уважением: вот какой в нашем районе хороший заместитель председателя! Извините, кажется, первый заместитель председателя…
Темнело. В аллеях зажглись фонари. Лицо Важина выглядело мрачным.
— Ну что ж, — медленно сказал он, — вы меня не щадите. Почему я должен щадить вас? Послушайте, Нина, неужели вы всерьез думаете, что один дом, даже с отличной отделкой, имеет какое-либо значение?
— Мне кажется, что в каждом деле должен быть почин.
— Нет, вы обманываете себя и, кажется, других. Сейчас еще нет возможности с такой тщательностью делать дома. Нет хороших материалов, поджимают сроки. Вся ваша работа впустую… И потом, — он взял меня за руку и усмехаясь спросил: — А вы-то, милая, разве ничего не собираетесь получить для себя?
— Что вы имеете в виду?
— Ну что? — Он осторожно подбирал слова. — Авторитет, может быть, немного славы… Или все это просто так?
Я высвободила руку. «Только не обижаться, спокойно-спокойно! — сказала я себе. — И правду нужно».
— Я уже рассказывала, что на отделку пошла вынужденно. Не люблю ее. Но… помните, два года назад у нас уже был примерно такой разговор. Тогда вы согласились: каждый человек должен прежде всего сам себя уважать. Помните? Халтурить — это себя не уважать, уподобиться Кудреватому. Этого не будет, Игорь.
Мы подошли к моему дому и остановились.
— Я вам скажу еще что-то, Игорь. Если вы попробуете принять этот дом незаконченным, я вас перестану уважать. И еще: если вы уволите Петра Ивановича за то, что он отстаивал свое мнение, это тоже будет недостойно. — Я протянула ему руку. — Извините, не приглашаю вас, поздно уже, устала.
— Старая любовь? — улыбаясь спросил он.
— Кто? Петр Иванович?.. Может быть, вполне может быть, Игорь. Только безответная.
Мы встретились взглядами. Он держался мужественно, был в тот момент очень хорош.
…Дома кот Лаврушка уселся на стол возле меня. Очень он чувствует настроение людей. Вчера, например, даже ко мне не подошел. Сегодня, когда я вернулась с работы, все время ходит за мной… Что, Лаврушка? Заглядываешь в записки? Все равно не поймешь… И березки за окном кланяются. Что, милые? Может быть, жалуетесь, что начал облетать ваш наряд? Какие вы стали худенькие!.. Ну ладно, спать.
Утром я искала союзников. Нет, если быть точной, сначала работала в бригаде штукатуров Шустика. Внедряла растворонасос и затирочную машину. Какое затасканное слово «внедрять»! Чем его можно заменить? Может быть, «применять» или «употреблять»? Нет, не то, не знаю. А что это слово означает, могу сказать: вот когда люди не хотят применять новое и всеми силами сопротивляются, как, например, бригада Шустика, а кто-то, как, например, я, заставляет их, то я «внедряю».
Нужно сказать, что механизация у моего друга Кудреватого была в самом зачаточном состоянии. И так все привыкли к ручной работе, что сейчас не очень любезно встречают мои потуги. Ничего, миленькие, переживу!
Вот после того как я «внедрила», совсем охрипла от споров и, до отказа взвинченная, пришла в прорабскую, вспомнила о союзниках. И тут же сразу — есть еще бог на земле, есть, есть! — один кандидат в союзники явился в образе элегантного сорокадевятилетнего, а может быть и старше (не хочется говорить пятидесятилетний — за этой гранью уже трудно к нему приставить эпитет «элегантный»), мужчины с львиной гривой сероватых волос, крупным лицом, на котором умещалось большое число складок (по той же причине не говорю — морщин). Позже я заметила: что бы он ни говорил — плохое, хорошее, грустное, веселое, — в каком бы настроении ни был, улыбка, мягкая, просящая о снисхождении и в то же время отпускающая вам грехи, постоянно присутствовала на его лице. Словно раз навсегда была отлита из гипса, и даже если бы он захотел согнать ее с лица, все равно не смог бы этого сделать.
Он одернул на себе пиджак, желтый, с черной полоской, и представился:
— Архитектор Романов Роман Павлович.
— Очень, очень приятно, — обрадовалась я.
Ему бы удивиться такой радостной встрече, может быть, он внутренне и удивился, но согнать с лица гипсовую улыбку не смог. Незаметно положил на табуретку газетку, уселся.
