Снега былых времен полностью

Кстати, о переменах. Сам-то Лаврентия, или, пользуясь языком старожилов, «Лавра», принадлежит к тем небольшим окраинным поселкам, в обличье которых новые черты проступают так медленно и постепенно, что они незаметны беглому взгляду. По дороге из аэропорта посмотришь: тот же Дом культуры в центре поселка, высокий и массивный в сравнении с окружающими домами, та же неподалеку котельная с горою угля возле закопченной стены, дощатые короба теплотрассы, рассекающие поселок во всех направлениях, мостики через них… Рядом с гостиницей все то же одноэтажное здание райкома и райисполкома, выкрашенное в неизменную зеленую краску, так его здесь и зовут: «Зеленый дом». От него начинается самая первая улица поселка с длинными, барачного типа строениями, сохранившимися еще со времен культбазы; на одном из них небольшая мемориальная доска: «Здесь в 1934 году жили челюскинцы». В конце улицы — больница… Все вроде как прежде — неброская, неспешная жизнь. Потом еще раз пройдешься по поселку, обнаружишь и перемены: не там столовая, попросторней разместилась почта, переехал книжный магазин. На окраине целый строй двухэтажных домов, которых не было раньше, новое прекрасное здание школы, детский сад, заканчивается строительство новой вместительной гостиницы… Всякая прогулка по поселку, стоящему у моря, разумеется, приводит в конце концов на берег. Я постоял, вдыхая запах именно этого моря или даже так: вдыхая запах моря именно в этом месте. Мне кажется, переноси меня с закрытыми глазами, ставь на берегу, и я буду называть: это залив Лаврентия, это Берингов пролив, а это запах Чукотского моря в Уэлене… Дул ровный и сильный ветер с севера; было солнечно, ясно — при северном ветре в Лаврентия всегда ясно, — и все сверкало, переливаясь и слепя глаза, как бывает, когда в воздухе очень много влаги. По заливу, недалеко от берега, гоняя рыбу, взад-вперед ходили косатки. Их черные, металлически гладкие, лоснящиеся спины с острым зубцом плавника возникали на поверхности через равные промежутки времени и с удивительным согласием, словно не принадлежали отдельным существам, но были частями какого-то единого отлаженного, работающего под водой механизма… Любуясь, я оглянулся — видит ли кто еще? Неподалеку на высоком помосте лежала большая цилиндрическая емкость, рядом на холостом ходу поколачивал трактор с волокушей, уставленной бочками. Тракторист, местный парень, равнодушно повернувшись к заливу спиной, сливал из емкости горючее. И теперь я смотрел то на спины косаток, с прежней размеренностью возникавшие из воды, то на спину этого парня: так он и стоял, широко расставив ноги, на своих бочках, дожидался, пока наполнится одна, переносил конец шланга в другую… И вот эта невозмутимая спина меня, признаться, поразила! Я вспомнил, как много лет назад шел с эскимосами на вельботе по Беринговому проливу, и вдруг прямо перед нами, по ходу вельбота метрах в тридцати, всплыл кит. Надлежащего оружия — тогда китов стреляли из ПТР — у нас не было, да и не управились бы мы с китом на одном вельботе, а все равно один из эскимосов схватил и в азарте вскинул двухстволку. Нет, разумеется, он не выстрелил, его азарт настоящего охотника вовсе не отождествлялся с бессмысленностью, но он позволил себе… он не мог лишить себя удовольствия хотя бы прицелиться, хотя бы из дробовика… А этот потомок древних морзверобоев ни разу даже не обернулся… Я потому столь подробно описываю всю эту картину, что впоследствии — и приехав в Уэлен, и уехав оттуда — не раз вспоминал ее, и наконец она стала для меня символом многих, найденных в этом краю перемен.

От Лаврентия до Уэлена всего-то восемьдесят километров, но эти поселки стоят на берегах разных океанов, и поэтому хорошая погода совпадает в них крайне редко.

При южном ветре в Лаврентия шторм, а в Уэлене, но ту сторону полуострова, море спокойно. Над Уэленом низкая облачность, а в Лавре солнышко и голубое небо. Все эта варианты в самых различных сочетаниях: солнце и ветер, ветер и дождь, туман и шторм и т. д. — могут чередоваться здесь, на кончике материка, месяцами. Я поспел в Лаврентия как раз к концу этого тягостного срока И ждал по чукотским меркам всего ничего: дня четыре. За это время пришел из Анадыря «МИ-6», тот самый, с трубами для уэленской школы. На нем я и улетел. В полу огромного, как вагон, вертолета зиял разверстый квадрат люка — там, несколькими метрами ниже, на подвеске плыли увязанные трубы. Совсем далеко внизу, в километре, пестрела по-осеннему нарядная тундра: зеленые, золотистые, красноватые, фиолетовые пятна. Через какой-нибудь месяц-полтора все это разнообразие цвета исчезнет и залитая сентябрьскими дождями тундра станет блеклой, монотонно-бурой, унылой. Ну, а сейчас солнечный свет еще более оживлял, украшал ее, тундра отражала этот веселый свет, и снизу, через люк, он врывался в вертолет, прорезая полумрак салона…