— Ты, наверно, ни одной бабы не обжимал? Ушами машешь… Это же просто.
На танцы в городской клуб Галимбиевский ходил редко. Когда приходил, то, отрешенный и равнодушный, стоял в стороне.
Уличные хулиганствующие подростки старались попасть ему на глаза. Солидничали, задирались, становились заносчивы, если им удавалось свести с ним знакомство или дать ему закурить. Но Галимбиевский, казалось, всего этого не замечал.
А к Борису он подошел однажды и отдал свои неиспользованные талончики от хлебной карточки.
Борису хотелось походить на Галимбиевского.
— Борис! Лебедев!
Борис оглянулся. У доски показателей стоял комсорг завода Агарышев и выписывал в блокнот данные за вчерашнюю смену.
— Что-то ты кепку на бровях стал носить? И челка у тебя… — сказал он.
Борис посмотрел на него, на коротенькие рукавчики его рубашки, ответил:
— Глубокие залысины, по-моему, хуже.
— А? Значит, каждому свое. Ну, ну, — сказал Агарышев примирительно. — Ты со смены? Зайдем ко мне.
Агарышев расхаживал от громоздкого сейфа к столу. Останавливался. На столе лежали исписанные листки бумаги. Агарышев намеревался убрать их, но все как-то мешкал. Борис чувствовал, что Агарышеву хочется что-то сказать об этой разбросанной стопке листков, но спрашивать не стал. Сдержался.
— Слушай, — сказал Агарышев. — Почему ты не в комсомоле? Ты же лучше других работаешь. Вчера у тебя было сто тридцать процентов, — он заглянул в блокнот, — позавчера — сто сорок пять. И премии ты получаешь. Наш завод переходящее знамя ВЦСПС третий год держит. В этом и твоя доля. Такой парень… А… напускаешь на себя. Ну зачем придуриваться… Почти все твои ровесники в комсомоле. А ты — нет. Объясни, почему? Хотя бы сам себе. Такое время… Все вместе, а ты как бы в стороне.
— Сам же говорил, что я впереди, — усмехнулся Борис.
Он сидел на диване, навалившись локтем на выгнутое перильце.
— Брось, — сказал Агарышев. — Ты понимаешь, о чем я… Или уже не можешь жить без усмешечки? Серьезно.
— Ну если серьезно, то в школе я вступить не успел, а здесь никто не приглашал.
— В комсомол сами приходят.
В комнате становилось темно. Агарышев света не зажигал. Он наконец наклонился над столом, решительно сгрудил разбросанные листы вместе и, стуча по столу, начал выравнивать их в ровную стопку.
— Вот статью пишу, — как бы между прочим обронил он. — Из газеты заказали. Третий день сижу. Чем дольше думаю, тем глубже забираюсь. И многое ясно становится. — Он сел на стул, а рука так и осталась на столе со стопкой бумаги. — Вот слушай… — Агарышев сказал это задумчиво, с какой-то тихой, доверительной откровенностью. — Что мне хотелось в некоторых парнях понять… Представь себе… Человек родился. Здоровый. Физически нормальный. Он имеет право на все. На любую мечту. Это до школы. Потом он учится. Заканчивает десять классов. Выходит из школы. У него полная свобода выбора. Границ нет. Сознание безграничности возможностей — это же счастье. И после школы человек опять может сказать себе: «Мне все доступно». А бросил школу, и тех возможностей уже нет. Или, скажем, оторвало глупейшим образом палец — вот уже и летчиком никогда не будешь. И возможность или, может быть, даже мечта потеряна. Но это случайность, нелепость. А вот если человек сам возьмет и оборвет в своей жизни этот реальный счастливый выбор? Как его понять?.. — Агарышев помолчал. Навалился руками на спинку стула и лег на них подбородком. — Вот ты… Что на этот счет думаешь? Мне кажется, ты бы мог все. А как теперь? Ты ни в школе, ни в комсомоле.
Борис над этим не думал. Он бросил школу не оттого, что ему не хотелось учиться, а оттого, что сестра слишком мало получала и им нечего было есть. Он походил только неделю в девятый класс, потом увидел, как сестра выменяла на отцовы полуботинки и свои фетровые сапожки несколько килограммов муки, и, не советуясь с ней, поступил на завод учеником токаря.
— И… мне интересно… Эти ребята, такие, как ты, — сами-то сознают, что они по жизни пройдут уже не главными, а второстепенными, — услышал Борис последние слова Агарышева. И сказал:
— Они? Они бросают школу. Не спят ночами у станков. Потому что сейчас за партами остаются только девчонки и недоразвитые хлюпики. А мы на заводах нужней…
— Ладно, — засмеялся Агарышев. — С тобой интересно поговорить. Но мы ушли, кажется, в сторону.
Когда собрались уходить, Агарышев неожиданно сказал:
— Знаешь, у нас на бюро был разговор. Некоторые токари имеют третий разряд, а станок им мастер настраивает. У нас к тебе просьба. Ты не научил бы девчат резцы затачивать?
Он поощрительно улыбнулся:
— Пусть это будет тебе первым комсомольским поручением. А?
На другой день после работы Борис не пошел домой. Оська сказал, что будет занят, а Борису одному дома делать нечего. И к тому же он весь день помнил разговор с комсоргом.
Он даже представлял, как будет держать Ленкины руки над наждаком, а они будут прыгать в его ладонях. Только на чем учить? Заготовок-то нет.
Тогда Борис сообразил, что он может использовать старые самокальные резцы, если их заново оттянуть.
