Наконец, мы останавливаемся у полицейского участка, и адвокат первым толкает тяжёлую входную дверь. В нос сразу бьёт какой-то неприятный запах. Может, так пахнет безысходность и отчаяние?
— Мы хотим составить заявление о пропаже человека. Куда обратиться?
Молодой паренёк в форме испуганно указывает нам на коридор:
— Кабинет сто два, там капитан Самойлов сидит, у него, наверное.
Илларионов кивает и направляется по указанному коридору, в поисках нужного кабинета. Я семеню сзади, стараясь не отстать. Наконец, Максим Максимович стучит в дверь, с покосившейся табличкой «102».
— Капитан Самойлов? Добрый день. Я — адвокат Анастасии Игоревны, мы пришли написать заявление о пропаже её сына, Долгова Марата Дмитриевича.
Толстяк, сидящий за столом, сморщивается — наверняка, ему не хочется отрываться от еды. На столе, перед капитаном, стоит банка с жирными шпротами в масле, и лежит кусочек чёрного хлеба.
— Ну, проходите, конечно.
Самойлов тяжело вздыхает, отодвинув от себя нехитрый обед. Ничего удивительного, что капитан обладает формой шара — при таком неправильном питании это совсем неудивительно.
Спустя минут двадцать мы, наконец, полностью пропахнув шпротами, выходим из полицейского участка. После написания заявления, я дала толстяку отсканировать фотографию Марата, описав мальчика. Потом ещё долго объясняла ему, кто я такая и кем прихожусь сыну. И, наконец, недовольно крякнув, полицейский принял заявление.
— Вы же понимаете, что прошло уже очень много времени! Нужно было обращаться в течение сорока восьми часов, тогда раскрываемость — семьдесят процентов. В вашем же случае это, скорее всего, висяк.
Самойлов недовольно скривился, поставив под заявлением печать. Максим Максимович рубанул ладонью воздух:
— Начинайте оперативно-розыскные мероприятия, нечего тут нас пугать. Анастасия Игоревна не виновата в том, что Марата не начали искать ранее. Да, она является кровной матерью мальчика, но не живёт с ним — у Марата были приёмные родители и бабушка.
Толстый полицейский кивнул, и пообещал связаться со мной или Илларионовым, как только ему станет что-нибудь известно.
Вывалившись из полицейского участка на улицу, я не могу надышаться. А говорят, что воздух в Москве очень загрязнён! Да после нахождения в кабинете капитана Самойлова даже воздух возле мусороперерабатывающего завода мне покажется чистейшим!
А просто, может, так пахнет свобода?
На улице идёт мокрый снег. Ну вот, опять вскоре толща под ногами превратится в грязную кашу. В этом году зимы, похоже, совсем не будет — снег то падает, то снова тает. Адвокат смахивает перчаткой насыпавшийся на лобовое стекло снег, и слегка поворачивается ко мне:
— Я сейчас поеду к Боголюбовым. Больше чем уверен, что они что-то знают о местонахождении Марата, но скрывают это. Поедете со мной?
Киваю.
— У меня всё равно больше нет никаких зацепок. Но, если вы считаете, что они могли и соврать — конечно, стоит порасспрашивать их ещё раз.
— Садитесь.
Адвокат кивает на автомобиль, и, подергав дворники — не примёрзли ли к стеклу, садится за руль. Меня не надо приглашать дважды, тем более, что речь идёт о поисках моего сына.
Внедорожник мужчины, мягко шурша шинами, отъезжает от полицейского участка. Я наблюдаю за адвокатом из-под полуопущенных ресниц. Интересно, у него есть семья? За всё то время, что Илларионов находился рядом, ему ни разу никто не позвонил. А ведь сейчас праздники — люди постоянно созваниваются с родными, близкими и знакомыми. Ходят друг к другу в гости, обмениваются подарками.
Максим Максимович же спокойно взялся за моё дело, все праздники он работает на меня, а его телефон молчит. Неужели, он так одинок?
В это так трудно поверить.
Даже Аринка вчера звонила из Парижа, куда, наконец, улетела вместе с Романом Аркадьевичем.
— Как вы думаете, Анастасия, Марат примет вас? Будет относиться к вам, как к матери?
Илларионов решает, наконец, заговорить со мной, пока мы стоим на светофоре, мучительно ожидая зелёного сигнала. При этих словах у меня по телу бежит волна дрожи — это тот самый вопрос, который я боюсь задать сама себе.
— Я не знаю. Я понимаю, что мне придётся долго работать над тем, чтобы Марат смог мне доверять.
— А его отец?
При упоминании о Пашке у меня в висках начинают стучать молоточки. Я не сказала адвокату, что ребёнок родился в результате изнасилования — посчитала это лишней информацией.
— Его отец ничего не знает о его рождении. Он даже не в курсе, что я была беременна.
Максим Максимович удручённо кивает, включая поворотник.
— Понятно. Типичная ситуация. Поиграл с девчонкой — и переметнулся к другой.
Я сжимаю губы. Не собираюсь с мужчиной обсуждать поведение Пашки и всю ту ситуацию, произошедшую десять лет назад. Уж она его точно не касается.
И вообще, мне кажется, что адвокат начинает переходить границу отношений заказчик — исполнитель, пытаясь залезть мне в душу и подружиться. Этого никак нельзя допустить.
