Работа его признана удовлетворительной. Категория надёжности и преданности — высшая. Учитывая неприятные «хвосты», переведен в управление внутренней охраны в одну из областей на юге Украины. Официальная должность — личный водитель. Видимо пришелся по вкусу своему шефу. По его ходатайству следует за ним всюду, где тому приходится работать. Таким образом, в конце концов, оседает в Москве.
— Вы внимательно просмотрели материалы, Николай Филиппович?
— Да.
— У вас есть какие-либо сомнения относительно личности этой «Сороки»?
— Точно — «Тарасик». Что же вы делать будете? Кому жаловаться? Да и на папке, вон, надпись такая, что вроде и некому жаловаться. «Самому», что ли? Так не дойдёт до него жалоба.
— Никому не буду жаловаться.
— Что, сами его хотите застрелить? Это практически невозможно.
— Зачем сам. Они его и расстреляют. А как — я подумаю. Большое вам спасибо, Николай Филиппович, за помощь. Были бы вы верующий, зачлось бы вам это доброе деяние на том свете.
— Верующий, неверующий, а самому приятно, когда сделаешь доброе дело. Ни с чем не сравнимое чувство. Вот пытался найти, на что похоже — ни на что! Видно, когда человек делает добро, на него снисходит что-то. Ну как это раньше-то попы называли?
— Благодать. Божья благодать.
— Во. Наверное, не зря попы-то призывали творить добрые дела. Я нынче чувствую себя, как будто в хорошей бане попарился. Легко и благостно. И всё-то тебе кругом улыбается… Видно, на добре всё же земля держится.
— На добре, Николай Филиппович, именно на добре.
— Спасибо вам, Алексей Матвеевич. Так уж я рад, что вас встретил. Не стану вас задерживать. Пойду. Надо ещё женин наказ выполнить. Заеду домой за мешками — и вперёд. Как что прояснится с этим гадом, сообщите мне, пожалуйста. Всё легче будет жить от сознания, что зло всё же наказано.
— Как наказывается зло, увидите сами. Думаю, скоро. Пока больше ничего не скажу. Будьте здоровы, Николай Филиппович. Идите отдыхайте. У вас сегодня была большая эмоциональная нагрузка. — Улыбнулся на прощание Алексей, пожимая широкую ладонь таксиста.
Когда Николай Филиппович дома открыл кладовку, чтобы достать оттуда мешок под капусту, к своему удивлению и радости нашел его наполненным отборными тугими качанами прекрасной белокачанной, каких отродясь не помнил, чтобы когда были в палатке от овощного магазина. «Ну и ну! Во даёт! Сам там, — капуста здесь!» — Восхищённо подумал Николай Филиппович. Он отломил листок у верхней головки и пожевал — ароматная капустная сладость растеклась во рту…
На закате своей бурной жизни Иван Александрович Коваль не чувствовал себя счастливым. Он вернулся на родину в возрасте зрелого мужчины, однако так и не обзавёлся семьёй. Если не считать ранних детских лет, вся его жизнь прошла в относительно комфортных условиях, о которых большинство граждан его родины долго не имело никакого представления. Да и сейчас жил он один в прекрасной двухкомнатной квартире. И было у него всё, чего душа пожелает: и шмотки, и мебель, и техника любая — от Японии до Голландии. Были и собутыльники, и бабы. Но не было друзей. Не было свободы. Он знал, что каждый его шаг контролируется, каждая его мысль на учёте. Он не был сам, сидя на унитазе, в постели со случайной шлюхой, подобранной на Плешке. Он часто задумывался о своей жизни. И выходило, что по настоящему, самим собой, он был «там2, когда его призвание раскрывалось в его «работе». Можно было бы и здесь попроситься на такую «работу». Она везде есть. Но тогда, сразу, не осмелился, боясь кривотолков о своей уж очень активной деятельности «там». Наверху решили, чем ему заниматься. А теперь уж поздно. И на пенсию его не пускают, потому что к нему «привыкли». Как к вещи. А что-либо менять в привычном течении жизни в преклонном возрасте тяжело. Хоть политику, хоть водителя, хоть квартиру или обстановку. По себе знал.
Единственное удовольствие, которое мог себе позволить Иван Александрович — посидеть раз в неделю в пивном баре, побаловаться пивком и почувствовать себя частью этой гомонящей разношерстной толпы.
К пиву он привык ещё в Люстдорфе на заре своей жизни. Разное пиво приходилось ему пить. Но предпочтение он всё же отдавал настоящему жигулёвскому. Ни баварские, ни гамбургские, ни моравские сорта, славящиеся на весь мир, по его твёрдому убеждению, не могли соперничать с кружкой свежего душистого пива, сваренного в старых котлах самарского пивзавода. Поэтому и посещал Иван Александрович бар «Жигули» на Новом Арбате. Благо и не далеко ему было ходить с Поварской.
Вот и сегодня сидел Иван Александрович за своим столиком в уголке зала роскошного даже по московским понятиям пивбара. Перед ним стояла початая кружка пива и тарелка с ещё тёплыми розовобелыми креветками. Иван Александрович просматривал газету «Московский комсомолец» с рецензией на вчерашний футбольный матч с участием московского «Динамо».
