Алёша, сбросив в воронке мешок, потянул за руку панну Ганну.
— Брось торебку. Пошли. Там гибнут в огне беспомощные люди.
— Не-е, — мотала головой панна Ганна, — Я боюсь! То ж немцы…
— То люди! Живые люди, которым нужна помощь! Ты ж католичка! Что скажет пан Бог?
Пожалуй, последний аргумент убедил панну Ганну и она покорно пошла за Алёшей.
Вдвоем они вытаскивали из-под обломков раненых и оттаскивали их к траншее метрах в двухстах от горящих составов, где складывали рядами на прошлогодней соломе. Среди раненых было много беженцев — женщин, детей, стариков. Они покорно давали себя унести, не стеная, смирившись со своей участью ещё тогда, когда им пришлось сняться с насиженных мест. Раненые же солдаты из санитарного поезда, уже привыкшие к своему особому статусу раненого бойца, кричали и проклинали всех и вся, требуя к себе особого внимания.
Через два часа петляковы прилетели вновь. Однако, откуда-то с юга появились два мессера и расстроили боевой порядок бомбардировщиков. Петляковы дружно отбивались от наседавших мессеров, сбрасывая бомбы куда попало. Алёша из-под руки наблюдал за боем, отмечая про себя грамотную «работу» стрелков бомбардировщиков. Мессеры же горячились, настырно пытаясь подойти поближе к петляковым со стороны верхней полусферы и поразить их длинными очередями. Наконец им это удалось. Ведущий мессер с бортовым номером 52 сумел «достать» крайнего петлякова, всадив в него длинную очередь, однако, попав под перекрёстный огонь нескольких бортов, задымил, и с надсадным воем потянул шлейф дыма в сторону леса. От него отделилась черная точка и через несколько секунд замерла под белорозовым пятном парашюта. Плавно покачиваясь, она устремилась к спасительной тверди. Петляков же, тяжело раненый в оба двигателя, завалился на крыло и, разваливаясь на лету, стал стремительно падать. Останки самолёта рухнули прямо среди горящих вагонов, и взрыв от его падения слился с очередным взрывом раскалившейся цистерны.
Эскадрилья петляковых повернула обратно.
Поглощенный созерцанием воздушного боя, Алёша не заметил, как панна Ганна убежала подальше от ревущего пожара и грохота взрывов. Нашел он её после налёта за развалинами старого пакгауза. Она лежала у разбитой кирпичной стенки, свернувшись калачиком. Рядом дымилась свежая воронка… Алёша пощупал пульс на уже остывшей руке молодой женщины, положил её под стенкой, сложив на груди руки. На теле не было следов ранений. Видимо её убила взрывная волна. Лицо было спокойно и умиротворённо. Панна Ганна предстала перед своим паном Богом…
В четвёртом часу по полудни, когда яркое апрельское солнце заканчивало свой путь над разорённой войной землёй, выпачканый сажей, глиной и кровью, Алёша устало хромал просёлочной дорогой. За спиной, на горизонте, дымились руины станции. Дорога вошла в лес. От земли шел дух прелых прошлогодних листьев и хвои. Свежая трава изумрудными островами взбегала на кочки, и мохнатые стебли сон-травы курчавились листочками и сочными лиловыми бутонами цветов, кое-где несмело раскрывших свои девственные лепестки, стыдливо обнажив желтые пучки тычинок. Молодым сосенкам ещё снились зимние сны, но они готовы были вот-вот очнуться, и липкий пот почек на концах веток был тому свидетелем. Нетерпеливые шмели деловито гудели, обследуя первые весенние цветы и качали мохнатыми брюшками, присев на их лепестки.
Песчаная наезженная колея дороги вывела Алёшу на пригорок, где лес кончился, и на его опушке сразу начинались приусадебные наделы небольшого села, живописно сбегавшего с покатого бугра вниз, к ставку, обсаженному тополями и вербами.
Здесь, на востоке Польши (или западе Украины), уж как угодно, сёла были куда богаче, чем те, которые помнил Алёша по довоенным временам на поднепровье. Может быть такое впечатление создавалось потому, что в поднепровье, на юге Украины крестьянские дома лепили уж которую сотню лет из самана, крыши крыли соломой и потому имели они вид времянок. Здесь же, в предгорьях Карпат, дома строили из леса и камня, крыши крыли черепицей, а потому и казались они надёжней, ухоженней.
На бугре, с краю села, почти у самой опушки леса, как бы обособленно, стоял добротный дом с крытым колодцем во дворе, надворными постройками, небольшим садом и огородом. Он выглядел чуть новее, основательнее остальных. Алёша направился к этому дому. Позже, вспоминая в деталях свой длинный путь домой, Алёша не мог объяснить, почему он выбрал именно этот дом, что заставило его свернуть с дороги, которая переходила в главную улицу села. От аккуратной дубовой калитки к дому вела неширокая дорожка, вымощенная плоскими плитами песчаника. Большой рыжий мохнатый пес — дворняга, приветливо помахивая хвостом, радостно скуля и повизгивая, приблизился к Алёше, и, преданно заглядывая в глаза, басовито гавкнул, предупреждая хозяев о прибытии гостя. Человек и животное стояли глаза в глаза, улыбаясь, и как бы приветствуя друг друга.
— Прошу пана до хати, — послышался от двери красивый низкий женский голос.
