В дверях стояла молодица. Простая крестьянская одежда не могла скрыть её безукоризненные пропорции. Густые пушистые тёмные волосы, расчёсанные на пробор, были аккуратно собраны сзади в тяжёлый узел. Голова греческой богини покоилась на прекрасной шее, очерченной как бы двумя ветвями равных порабол. Изумительного разреза большие цвета спелого плода каштана глаза, опушенные мохнатыми ресницами, приветливо смотрели на Алёшу из-под стремительно взлетевших от переносицы бровей. Высокий лоб, тонкий крупный нос с изящными вырезами чутких ноздрей, прекрасного рисунка небольшой рот, обрамленный припухлыми малиновыми губами и плавная линия овала лица, создавали впечатление неземной, божественной гармонии. Алёше показалось, что перед ним та прекрасная женщина, которая вдохновляла великих мастеров возрождения, когда они писали своих идеализированных землячек, воплощая в них любовь и благоговение к величайшей Женщине в их понимании — Богоматери, Мадонне.
Алёша прошел за молодицей в дом. В просторной чистой и светлой горнице пахло травами и мёдом. Простая, но добротная дубовая мебель состояла из большого старинного стола, большого же ни то комода, ни то буфета и двух просторных широких лавок, устланных пёстрыми шерстяными плахтами. На подоконниках в глиняных горшках и горшочках росли разные лесные и луговые травы. Большая печь, занимавшая треть внутренней стены, метра на полтора выступала внутрь горницы, создавая удобную лежанку между её верхом и тёмными дубовыми балками потолка. Коричневоголубые изразцы, которыми была облицована печь, удивительно гармонировали с белоголубыми стенами горницы. Печь топилась из другой комнаты, может быть даже из кухни, двери в которую Алёша заметил в сенях.
На печи лежала старуха. Она внимательно рассматривала гостя своими слезящимися глазами. Сморщенное коричневое лицо обрамляли седые волосы, спрятанные в старинный очипок. Старуха с минуту рассматривала Алёшу, причмокивая при этом языком и свешивая голову то к правому, то к левому плечу.
— Докийцю, ты чуеш мэнэ?
— Чую, бабусю, — отозвалась молодица.
— Подывысь, якый файный парубок! Цэ той, кого тоби Бог послав! Я бачу в його очах розум и вэлыкый хыст. Хай тоби щастыть, онученька… Дай то Бог! Нех бэндзе…
Дальше всё было, как в сказке, которую Алёше читала мать, когда он был ещё совсем маленьким. Алёша долго мылся тёплой мягкой душистой водой в сенях над лоханью, и прекрасная, как царевна-лебедь, хозяйка поливала ему из ковша, черпая воду из кадушки. Потом он очутился на лавке у стола, а на столе появилась глиняная миска с печёной картошкой, салом и зеленью. Потом он запивал всё это холодным молоком прямо из кринки, душистым и густым, пил горячий отвар, настоянный на каких-то травах. Молодица постелила Алёше на сеновале прямо на сене. Дух полевого разнотравья, мерные вздохи коровы в хлеву, хруст сена на её зубах и последствия бурных событий дня, быстро сморили Алёшу, и он опрокинулся в глубокий детский сон. Он не видел, как молодица, постояв в отдалении, улыбнулась и тихо вернулась в горницу.
Никто из сельчан не помнил, когда и кем было основано это село в живописных предгорьях Карпат, хотя из поколения в поколение передавалась история седой древности, восходящая чуть ли не к временам Римской империи. И никто не помнил, когда пришли предки старой Сычихи в село. Сычихой звали и её мать, и бабку, и прабабку — всех её прародительниц, ибо род этот прослеживался только по женской линии. Никогда не было в этом роду ни одного мужика, и от кого рождались новые поколения Сычих, никто не знал. Звали их Сычихами за великую мудрость. Считали их добрыми колдуньями, которые могли и зуб заговорить, и простуду отвести, и кости вправить, и младенца принять, и корову ли, лошадь вылечить, присоветовать, как непутёвого мужика вернуть в семью, строптивую бабу обуздать. Всю мужицкую работу — дом ли новый срубить, колодец выкопать, дрова привезти, — с удовольствием делали сельские мужики, зная, что Сычихи всегда придут при нужде на помощь. Не боялись бабы за своих мужиков, хоть и были у Сычих молодицы красавицы из красавиц из поколения в поколение. Не трогали они местных мужиков. Как дозревала очередная сычихина девица, уходила она из села неведомо куда. Иногда не бывало её по году и более. А по возвращении, спустя некоторое время, рожала молодая непременно дочку неписаной красоты, а как только малышка выходила в лета, так всё повторялось вновь. Тут и отходила с миром старая, то есть, прабабка. И всегда жили вместе три поколения Сычих.
