На нее взвалился груз благодарности. Она такого не ожидала. Теперь ее преследует ощущение, что, получив невероятный дар, она должна найти ему применение. До болезни ей хватало того, что она любит Тайлера, хозяйничает в магазине у Лиз, что-нибудь печет в выходные, занимается сексом, шлет и-мейлы и обыгрывает Баррета в скрэббл (он ни разу не выиграл, ни разу, этот славный выпускник Йеля).
И сейчас нет никакой особой причины, которая обязывала бы ее к чему-то большему, но она стала стыдиться пустоты своих дней и ночей. Она чувствует, что надо что-то делать. Что надо отдавать долги.
Да, но каким образом?
Она не может всю себя посвятить добрым делам. У нее есть работа, им с Тайлером нужны деньги. По субботам она ходит волонтером в больницу, читает книги старым и немощным, эти визиты приносят удовлетворение, но не кажутся достойным ответным приношением.
Очень странное оно, это чувство, что ей чего-то не хватает.
Она никому о нем не рассказывает. И даже себе самой неохотно в нем признается.
Бывают моменты – нечасто, так, временами, – когда ей кажется, будто после возвращения к жизни она оказалась… слегка не на своем месте. Умирать было страшно, но она умирала так долго, что успела обучиться этому делу и неплохо с ним справлялась; в своей неизбежности оно стало для нее неким подобием дома, родины, безвестной, но исполненной доблести страны, древней, крепкой и безмятежной; местом, где тщательно выметенные улицы ведут к площадям с фонтаном посередине, где магазины и кафе содержатся в порядке и чистоте, где равно немыслимы и страх катастроф, и упование на безудержную, преображающую мир радость.
Кто знает, может, и Персефоне случалось летом изнывать от жары, а красоту цветов считать кричащей и безвкусной? Хоть изредка не вспоминала ли она с нежностью Аид, его сумрачную тишину, его прохладную и бесплодную пустоту? Не стремилась ли скрыться в зимнем своем убежище от земного изобилия, от мира, понуждавшего ее к счастью и столь исполненного чудес, что мало кому удавалось уклониться от танца с венками?
Бет подходит к дому. Останавливается, задирает голову. На втором этаже неярко светятся два окна гостиной; Бет видно, что свет идет от трех цветных лампочек – красной, зеленой и синей, – висящих под потолком на тонком зеленом проводе.
Она стоит у подъезда дольше, чем ожидала, ни о чем конкретном не думая, просто глядя на окна дома, в котором живет.
Никто не думал, что урну будет так трудно открыть. Она сделана из шлифованного алюминия, формой и размером похожа на литровую банку краски, но в отличие от краски крышку ее нужно откручивать. Никому в голову не пришло заранее, на берегу, попробовать, как это делается.
Тайлер, Баррет и Лиз жмутся тесной кучкой на корме парома, облокотясь о металлическое ограждение цвета дорожно-ремонтных конусов (кричаще оранжевый цвет сигнализирует:
Тайлер, старательно напустив на себя отсутствующий вид, бьется с неподатливой крышкой.
Вокруг на черной воде залива покачиваются отражения огней, внизу за кормой тянется сероватый пенный след, подвижный, как струя дыма. Трафик в акватории невероятно оживленный. Тяжело, темные и молчаливые, ползут огромные сухогрузы, их задирают гудками корабли поменьше – суетливые, усыпанные огоньками игрушки. Паром только что миновал сонный силуэт башен острова Эллис и теперь приближается к купоросно-зеленой Статуе Свободы, отрешенно протягивающей свой факел угольно-черным небесам.
– Черт, черт, – приговаривает Тайлер, – черт, чтоб ее!
Баррет трогает его за плечо. Надо успокоиться – ругань сейчас не просто неуместна, она превращает церемонию (насколько то, что они делают, можно назвать церемонией) в комический номер, а это никому не нужно.
– Дай попробую, – говорит Лиз.
Она не хотела ехать, настаивала, что Баррет с Тайлером должны все сделать вдвоем (нельзя же целой толпой являться на паром с урной), но они ее уговорили. Лиз любила Бет и познакомилась с ней раньше Тайлера и Баррета. А главное, все понимали – трудно объяснить почему – необходимость женского участия.
Тайлер не хочет отдавать урну. Раздраженная его мужским упрямством, Лиз пытается отобрать ее. Тайлер сначала сопротивляется, но скоро, чтобы не показаться смешным, уступает.
– М-да, – говорит Лиз, попробовав отвинтить крышку, – не открывается.
– А я про что.
Для замечаний типа
Лиз лезет в сумочку.
– У меня есть нож, – говорит она.
