Я посмотрела на Ярину. Травница замерла в той же тяжкой неподвижности, что и я сама.
Эльфа она прогнала. Сказала, что раз уж тот достаточно здоров, чтобы оружие держать да на ногах стоять — так и выхаживать его боле не надобно, а долечить и сотоварищи смогут. Сгребла в котомку немудрящие вещички, ему принадлежащие, не глядя смахнула туда же несколько снадобий с полки (как по мне — так первых попавшихся), сунула котомку дивному в руки, и вытолкала взашей.
И теперь сидела, с застывшим на лице скорбным выражением, вперившись взглядом в огонек свечи. О чем думала она? Жалела ли, что некогда связалась со мной? Гадала ли о том, что теперь ее ждет, разоблаченную мою сообщницу? Мечтала ли, чтоб нам с ней никогда не повстречаться?
— И чего тебе, Нежка, было его в том Лесу тихо под кустом не оставить?
И пока я молча, с восторгом таращилась на ее лицо с горестно изломленными бровями, продолжила:
— Да и я тоже хороша. Удавила бы подушкой — в жизни бы правды никто не дознался!
Откинувшись затылком на печной бок, я беззвучно рассмеялась, и смеялась, под недоуменным взглядом недовольной подружки, смаргивая текущие слезы.
Храни тебя боги, Ярина Веденеевна, да будет всегда обилен и светел твой дом, да обойдут его скорби с невзгодами!
Легко поднялась со скамьи, скидывая с плеч укрывшее меня одеяло, поклонилась лекарке в ноги, благодарствуя за ласку, за заботу. Прислушалась к округе, к снегу окрест — тихо, пусто. Вот и ладно, вот и добре!
Пора уж и честь знать, третьи петухи пропели. А я забылась с тревогами да разговорами, и теперь, опамятовавшись, все явственней ощущала неслышный звон. Отзываясь зудом в пальцах, ломотой в костях, свербежом в хребте, он напоминал мне — пора! А и то верно, пора мне. Зима своего не отдает.
Я распустила тесьму на дареной сорочке и позволила ей скользнуть вниз, по плечам, по ногам, на дощатый метеный пол. Тряхнула головой, понукая развалиться косу, что бездумно плела да расплетала под долгую и непростую беседу. Как была, нагая, простоволосая, шагнула за порог, да по утоптанной снежной дорожке до знакомой калитки, кою, уходя так и не притворили непрошеные гости.
Ярина, вышедшая проводить меня, поджала губы, при виде такого невежества. Я снова улыбнулась, мало не против воли — несгибаемая она, лесовиковская травница, что клинок стальной, и не умалить силы духа ее никаким неурядицам, будь то неблагодарные болящие, аль беспокойные подруги. Потянулась к укрытой глубоким покрывалом земле, протягивая вперед еще человеческие ладони, а коснувшись снега уже белыми лапами. И сразу почуяла, как сгинула незримый груз давивший на плечи, гнувший человеком к земле.
Переступила на месте, наново привыкая к ощущениям — лап больше, хвост для равновесия, разлитая вокруг прорва силы и заснеженный мир, который расстилался во все стороны бескрайним полотном. А сердцем его, этого мира, был Седой Лес.
Тоска, что так легко уняла Яринка, нахлынула сызнова. Нахлынула — и стекла, вместе с обидой да жалостью к себе. Ушла в землю, оставив памятью по себе звенящую злость, и азарт бешеный, звериный. Значит, совладать со мной думаете? Верите, будто по силам я вам, по зубам?
Снежинки, что вились вокруг шкуры крохотными звездами, замельтешили скорее. Я яростно встряхнулась, разгоняя их ещё более, добавляя к ним новых.
Вот вам!
Еще раз, и другой, и снова, и опять — и так пока вокруг моей шкуры не закрутился уже невеликий буран. Я беззвучно рявкнула, заставляя взвиться вверх и свежевыпавший снег с окрестных сугробов, еще разок встряхнулась, подбадривая снежную круговерть, ощутила, как отзывается что-то в мире на мой зов. А ещё — чувствуя, как сзади со страхом и восторгом глядит на набирающее силу буйство Яринка, совесть моя и подруга. Радостно взрыкнула, толкнулась лапами, пластаясь над лекаркиным забором в лихом, бесшабашном прыжке, и помчалась, все скорее и скорее, вперед, к Седому Лесу.
Селище пролетела в один миг, тын мелькнул под лапами и сгинул, опушка согнулась до зелми стволами молодого подлеска.
Я мчала вдоль окраины Седого Леса, минула ее, скакнула с крутого речного берега на гладкий лед Игруньи, и лед приветствуя меня, отозвался дрожью, застонал в голос. Темно-серая лента Быстринки расстелилась под лапами манящей дорогой, и я, толкнувшись ото льда, понеслась стремглав по закованному в броню руслу.
Я летела, и буря тянулась за мной мутным белым хвостом.
Я выплескивала в беге всю себя, отдавая зиме все, что было — и зима щедро отдаривалась в ответ, возвращая взятое с излихом. Буря выла, хлестала во все стороны хвостами и лапами, бесновалась и хохотала, выворачивая с корнем могучие деревья, сгибая до земли подрост, засыпая русло Быстринки снегом по самые крутые берега, ровняя землю, реку и обрывы.
Вот вам, колдуны!
В первые в своей зимней волчьей жизни выкликнула я бурю. Впервые и разум от метели не утратила.
Эта буря была — я. И я была этой бурей.
