Я повела плечом — мол, что есть, то есть, не спорю! И примолкла, стараясь сделаться тише воды, ниже травы. Нюхом чуяла, всем нутром ощущала — не след торопить его сейчас. Он и так, верно, навряд ли радостен, что я самовольно в жилье его вторглась. А он Вожак, и он сильнее — он мне то уже доказал. И без того мое поведение уж больно на вызов походит. И мне бы не злить его надобно, сущеглупой, а скромность да вежество явить… И от того я притихла, отвела взор от крупного широкоплечего мужчины.
Взор-то отвела, а краем глаза все едино следила — вот снял он с плеч суму, пристроил на стол, подале от свечи. Вот стянул теплый меховой кожух — и положил на лавку. Шагнул в дальний угол, к бадье с водой. Зачерпнул полные ладони, умылся. И не побоялся же мне спину подставить! Стянул с крюка на стене свежее полотенце, утерся. Я глядела на его спину, вспоминая, как в другое время, давно-давно, как бы не в иной жизни, точно так же умывался этот мужчина. Только я тогда не в углу стояла, замерев да остерегаясь шевельнуться, а воду из ковша лила, да вот такое же полотенце, расшитое петухами, подавала. Вепрь развернулся ко мне, взглянул в упор. Я и взгляда отвести не успела. Горд же, не глядя, пристроил полотенце на место, на крюк, и вопросил у меня:
— С чем пожаловала?
Вроде не грозно спросил, но мне захотелось, равно щенку, поджать хвост, упасть на пузо, и заскулить. Удержалась. Нет, все же верно я его поняла тогда, ещё при первой встрече — сильнейший. И зверь во мне, отведавший трепки от этой руки, и женщина, принявшая от нее ласку, в том были за едино. Я сглотнула, и принялась все, что знала, поочередно излагать — и как осенью от ветра чуть разум не потеряла, и что снега в этом году рано пали, много раньше, чем то погода обещала — а я такое чую, не приметами, но нутряным знанием ведаю, и все тут!
Вепрь молча выслушал, буровя меня тяжелым взглядом — и не видя. Я же все, что знала, поведала, и притихла. Невместно то бабе — мешать мужу думать. Он вернулся из своих мыслей, и буркнул:
— На кровать сядь!
Я поймала его взгляд — на босые мои ступни на голом полу, на колени, прикрытые подолом его собственной полотняной рубахи. Уже было раскрыла рот, сказать, что не мерзну — но взглянула в глаза, и передумала. Опустилась послушно на застеленную меховыми одеялами постель, и ноги под себя подтянула, и даже одеяло на колени натянула. Подняла взгляд на Вепря, без слов вопрошая — ну, теперь-то ты доволен? А тот только углом рта дернул, да и вышел из комнаты. Растеряно проследив за ним глазами и узрев закрытую дверь, я только головой качнула — и что это было? А и ладно! Не моя то забота, куда он делся. Прислушавшись к себе, убедилась, что времени у меня еще с запасом, и перекинула волосы на одно плечо — в косу надо бы забрать, а то совсем уж неряхой гляжусь.
Так от я и сидела, вперив взгляд в огонек свечи, да разбирая пальцами темные русые пряди. Здесь, в колдуновом логове, все накрепко пропиталось его запахом, а постель — и вовсе пуще прочего, и оттого сидеть здесь мне было хорошо. Уютно, покойно. Привычные пальцы сами разделили кое-как прочесанные волосья натрое, сами и в косу сплетали, заводя под среднюю прядь то левую, то правую, поочередно. Вот ощутился проскользнувший мимо внимания колтун, и правая рука надежно зажала недоплетенную косу в кулаке, левая же растрепала, растянула и загладила спутавшиеся волосы. И снова — левую прядь завести под среднюю, перехватить в правую руку, правую прядь завести под среднюю, перехватить в левую руку. Коса быстро закончилась, а я только тогда и сообразила, что перевязать-то ее мне нечем. Так оставила, перекинув на правое плечо. Хоть и ненадолго такой косы хватит — да мне все едино долго и не нужно.
Горд воротился, и запах гретого молока вплыл в двери вперед него. А еще — масла да меда, которыми сдобрено было то молоко. Маг молча отдал в руки мне тяжелую глиняную кружку, и я так же молча пригубила горячее питье, не сумев в ответ на эту заботу разъяснить ему, что снежный волк не мерзнет. Ни зимой, на снегу, ни осенью, в студеной озерной воде.
Я пила молоко меленькими глоточками, из-под ресниц наблюдая, как Колдун ходит по комнате — то от двери к столу, то по кругу. Тесно здесь, много не находишь — а он мечется, болезный. И взгляд мой он, кажется, спиной чует — дернул недовольно лопаткой, повел плечом. Я послушно опустила взгляд.
Кружка, молоко в ней, мои колени, прикрытые одеялом, дощатый пол. Стешку давно за косу никто не таскал — сор вон остался, мела, не сильно утруждаясь. Или то не она? Я потянула ноздрями воздух, пытаясь по запаху определить, кто прибирался здесь ныне.
— Ростислава ты?..
Я вскинула взгляд на Колдуна. Он смотрел на меня в упор, и я тоже взора не отвела.
Бедный, как же ты измаялся.
Темные глаза смотрели жестко, требовательно. Я качнула головой:
— Нет, не я.
И, глядя на него — такого большого, сильного, и беспомощного от того, что не в его власти переменить то, что случилось с младшим братом, добавила:
— Но я могу указать место.
