Дядька Ждан говорит складно и негромко, и в словах его правда ловко мешается с вымыслом. Да так хитро, что даже Перворожденный, способный на слух определить, когда ему лгут, не слышит подвоха. И я, уже успевшая встревожиться, успокаиваюсь — действительно ведь, два-три года. И — иные из местных эти бури узнают… всё правда, всё как есть! А повествование уже течет дальше, плавно и неторопливо…
— Словом, повадилась эта собака в неурочное время в тварном мире гулять. То капканы разорит… И ладно бы, добычу вынул — так ведь, пакость эдакая, соберет все зубья, что в округе расставлены, вместе с цепями повыдирает, и куда-нить в одно место стащит. В глухой бурелом, или вот, ещё случай был — в ежевичник запёр… Ох, и матерились мужики, свое имущество из самой из середки колючих зарослей вырубая… Хе-хе, а потом ещё и где — чье разбирая! — трактирщик иронически поглядывает на кучкующихся за ближним к стойке столом селян, и те посмеиваются, узнав знакомые события…
Я же тайком поглядывала на тот стол, где сидели охотники на нежить. И пыталась понять, что думают они о всем об этом? Как отзываются им слова трактирщика, мужа тертого, бывалого и немало повидавшего? Слушали, вроде, с интересом, а больше — ничего и не разобрать… Подойти бы поближе — так ведь повода нет!
— А в другой раз, годика эдак три назад, надумали наши устроить на эту скотину облаву. Все честь по чести — с собаками, серебром… Стенька-бондарь всех сгоношил, сам и в лес всех повел. А как ушли облавнички, так зверюга самолично в деревню заявилась — кто видел, божились, здоровенная тварюка, с годовалого бычка. Деревенские со страху обмерли! А снежный волк, не стесняясь, по середке улицы протрусил, да и прямиком Бондареву двору. Стенькины домочадцы уж и двери скарбом домашним подпереть успели… Да только тот в сторону избы и не глянул — ограду овчарни проломил, да и погнал Стенькину отару по селу. С воем, с хохотом! Овцы мечутся, блеют, волчатина за ноги задних хватает, улюлюкает… А как выгнал за околицу, так и вовсе, в середку запрыгнул, за бока одну-двух рванул, да и разогнал всех по окрестным оврагам. А как разбежались овечки, Снежный назад, к подворью вернулся. Супружница Стенькина, Маланья, баба не робкая — а и та уж решила, смертушка к ним пришла! Деток малых в подпол попрятала… А зверь избу вкруг обошел, под окошком духовым повыл, на хлев вспрыгнул, крышу разметал, телушку полугодовалую зарезал да и в лес уволок… — дядька Ждан тяжко вздохнул, продолжая натирать кружки, и выдал: — С тех пор, с облавами на снежную стаю у наших как-то не заладилось!
Под хохоток местных, я краем глаза заметила движение за столом у магов и успевала обернуться вовремя, чтобы увидеть призывно поднятую кружку колдуна. Он же, перехватив мой взгляд, кивнул на кувшин со сбитнем подле дядьки Ждана и ещё раз качнул кружкой. Я понятливо кивнула, и, привычным резким движением головы смахнув просыпавшуюся на глаза челку, подхватила на разнос недособраные миски со стола Γната с приятелями, и поспешила проскользнуть на кухню.
Ну, вот удобный случай сам и представился.
А выйдя из кухни со сбитнем, я увидала вдруг, что сбылось давешнее предчувствие — таки не разминулись буйные лесорубы с магами. Да то и не странно — нюх меня ещё ни разу не обманывал.
Дебелый дядька стоял прямо перед столом магов, загораживая мне обзор на них, и явно уж собрался наговорить всяческого, разного-приятного. Один из тех самых боровищенских мужиков, что с самого начала нехорошо на городских гостей поглядывали. И, напряги я слух, могла бы услышать, что он там вещает, дурень, да только что мне в том за дело?
Я молча скользнула вперед. Спина чуть присгорбилась сама собой, шаг стал бесшумен, легок и плавен… Змеист. Я замерла у здоровенного мужика за спиной. Все отдалилось, оставив только важное в этот миг — чужой рокочущий бас, острый запах, могутное тело. Я ему макушкой до затылка в лучшем случае достану, мелькнула мысль — и сгинула в лютом спокойствии. Я ждала. Тихо, беззвучно.
Ему понадобилось больше мига, чтобы ощутить меня.
Обернулся — медленно, так медленно! — увидел. Глаза в глаза, лицо в лицо. Я много ниже, но смотрю на него прямо, расслаблено и челка снова ссыпалась на глаза, но не мешает более, и тело наполняется звенящей легкостью. Ноздри вздрагивают, и слух обострился так, что я слышу и дыхание, и стук сердца человека напротив… И как бьется, отзывается на бой сердца кровяная жила на шее — та самая, куда довольно несильного тычка, чтобы самого буйного буяна угомонить.
Разнос приятно оттянул руки увесистой своей тяжестью, а спина прочуяла сажень свободного места позади меня, само собой вспомнилось, что задира тушей своей меня от магов загораживает, и прям по за ним — стулья Эльфа да Серого.
…не опрокинуть бы на них…
Плечи пошли вниз, тело собралось, а пальцы помимо моего внимания удобней перехватили разнос. Горячий сбитень, глиняные кружки. Да и сам разнос — тяжелый, дубовый…
…молча, глаза — в глаза.
