– Знаю я, лесная гостья, что сама ты иной раз из леса носа не кажешь. А чужаков же чуешь ты за версту. Но тут ты с ними, а значит – стряслось что.
Тут я слова выдавить из себя не могу. В горле – ком, и дышать тяжело. Заряна думает вслух:
– Коль с людьми ты идешь, то не по своей воле. Тогда… – хозяйка смолкает, – Ишь какие!.. Да я их… Вот же ироды городские свои порядки чудить удумали! – ругаясь, замечает она.
– Против силы, что теплится в норте, мы с вами бессильны. Прошу вас, – вдруг пылко прошу, – Не спорьте с ними. Не время. Не сможем мы дать им отпор.
– Девочка, а как же волки твои?.. А Китан? Не уж-то не в силе?
Я горько смеюсь. Хочу плясать от тяжести этой.
– Китан мертв, – опускаю глаза.
– Ох, девочка! – всплескивает Заряна руками, – Да как же так, а?
«Да как же так?», – звучит у меня в голове. Как мог мой самый сильный и крепкий волк уступить чужаку? Почему погиб хозяин земель, а не наказан за дерзость чужак? Что за напасть…
Как же так?..
Больше мы ни о волках, ни о людях не говорим. Заряна берет в руки гребень, из дерева, с изящной резьбой. Прикосновения человека мне вынести нелегко, но мириться с ними приходится, как бы ни хотела я зарычать.
Заряна ругается, нещадно деря мои длинные волосы. Ее пальцы ловко распутывают колтуны, вытаскивают застрявшие хвойные иглы и тонкие ветки. От боли вырывается рык, раздается скрежет зубов – это я держусь, чтобы не вцепиться ей в руку.
Затем ставит катку с теплой водой. Трет кожу мне с мылом, до красноты. Моет волосы, смывает с них грязь.
– Этакие у тебя волосья… – приговаривает она, – Столько времени отходила, а жира на них нет. Волчица – одно слово.
Когда эта изящная человечья пытка кончается, хозяйка дает мне другую одежду. Тоже свободную, но из ткани помягче, не режущей столь сильно мою непривычную нежную кожу. После нерешительно говорит:
– Девочка, не знаю, что за дела привели кобриских господ к нам в Айсбенг, того Пересвет мне не сказывал. Но, может, тебе он это не утаит да и поведает, пока мужи эти париться будут. А ты не серчай на нас, старых… Не хотели мы зла для вас, хоть звери вы дикие…
Слезы женщины во мне не вызывают жалости. Но трогают – не хочу видеть ни тени печали на ее старом лице.
Возвращаемся в дом. Мужчины поднимаются с лавок и идут в баню. Вижу старосту: Пересвет после разговора с чужаками весь осунулся и будто бы постарел. На меня смотрит и горько так произносит:
– Не хотели беды да сама нашла она нежданная… Теперь уж и не выгонишь никак – столько дел натворили.
– Расскажете? – прошу.
– А что бы не рассказать… Теперь уж. Кто знал, что поганец без шкуры увидит вас?.. Эх, – взмахивает староста рукой, – Поздно все…
Он замолкает, собираясь с тяжелыми мыслями.
– Когда пришли люди с материка, сразу вздумал, что добра от них не дождешься. Коней расседлали да овса им оставили – велели нам приглядеть. Самих же есть – накормили, спать – уложили. Баньку вон, как сегодня, им натопили. Много их было – целый отряд. Ни то что сейчас осталось. Но ни тогда не сейчас не можем перечить. Сама пойми: кобринцы! Если бы не их император, с голоду бы у нас померли все. И вы бы померли – вам-то тоже перепадало. С нас платы за все никто не просил. Условие-то одно было: за провизию оказать помощь имперцам, если попросят. Мы посмеялись тогда. Какой от нас может быть прок! В Айсбенге-то… А недавно пришел этот отряд. Так вот, хотели они дело темное провернуть.
– Что за дело? – тихо спрашиваю у замолчавшего старика.
– Дело… Не говорят такого при свете дневном. Но беда уже к нам пришла – не прогонишь. Через Айсбенг, да-да, Айсбенг! Должен путь держать один человек. В Кобрин…
– Через Айсбенг? Как, как это возможно? – пораженно вскрикиваю, потом догадка приходит ко мне, – Через море?
Слышала я, что человек способен обуздать даже неукротимый океан, пускает шхуны, что диво – не тонут. Только трудно поверить в такие истории. Неужели сказки верны?
– Да, права ты волчица. Только к нам отродясь никто не плыл. А тут с этой… как ее… Назании? Надании?.. О такой земле я даже не слышал.
Я тоже не знала, хотя волчьи сказы корнями крепки и уходят так далеко, что человек тех времен и не вспомнит.
– Хотели они, чтоб этот человек смерть свою нашел здесь, в Айсбенге. Да так, чтоб с людьми его ничего не случилось иль несчастье настигло не всех. Чтобы остались те люди, что смогли б рассказать… ни об бесчинствах!.. о том, что смерть пришла ни от чужой руки…
– Ни от кобринцев, – понимающе киваю я.
– Да, – подтверждает Пересвет.
– Они попросили этого человека с другого материка отравить?
– Нет, – рассмеялся старик, – Яд вызовет подозренье. Всякую отраву кладет рука человека. Такой исход – тень на Кобрин. Любое несчастье, чтоб погубило этого беднягу, случайностью своей вызывает ненужные мысли. Нет, Таррум просил иного. Такого, чтобы все знали наверняка: имперцы того не творили.
– Чего же? – спрашиваю, хотя сама уже знаю ответ.
– Волки.
Волки!
