Мы с моим волком огорчены, но удивления нет: не находится в стаде больных или увечных животных – легкой добычи для стаи.
Вдруг чуем чужака. Волк. Матерый. А силы у него – много больше, чем стоило ожидать. С подветренной стороны сидит, тоже поглядывая на оленей. У него темные, почти черные глаза и серая жесткая со светлыми подпалинами шерсть. Тоже нас замечает.
Мы рычим: чужак все-таки. Посмел зайти на наши владения. Волк встает и движется к нам. Хвост поджать матерый не спешит. Уходить тоже не хочет, а с Китаном драку завязывает. Мой волк выступает вперед, защищая меня. Они скалятся и кружат друг около друга. Оба крупные, закаленные в битвах. Я против чужака выступить не могу – не моя схватка. Делаю вид, будто прячусь под защиту своего волка. А на самом деле, закрываю любимому горло. Одичалый самец не станет нападать на меня.
Но в пылу схватки не чужак, а Китан падает навзничь. Я скулю, подзывая его встать, и лижу его морду. Но все бестолку: мой волк умирает.
Ощущаю ненависть к матерому, не весть как забредшего сюда.
И я чувствую странный запах: крупный страшный самец пахнет, ни как должен, а как человек. Как Ларре. И у зверя его лицо.
Я просыпаюсь в холодном поту. Странный, бессмысленный сон. И все-таки от бессилия мне хочется выть…
Дальше от него заснуть не могу. Похоже, теперь Ларре преследует меня и во снах, и наяву. Правду он говорит – не скрыться от него никуда.
Скоро просыпаются люди. Позавтракав, мои тюремщики решают отправиться в путь. Идут брать лошадей, что оставили местным. Но вместо нужного числа коней стоит меньше. Таррум гневается, хотя нам столько лошадей все равно не с руки.
Староста лишь руками разводит:
– Никто не верил, что вы вернетесь в том же составе, что и ушли.
– И что с лошадьми-то сделали? – злится норт.
– Да съели их… – спокойно сообщает местный житель, – Но только самых слабых, вы не подумайте. А лучшие вот они, здесь.
– Съели! – пораженно восклицает Таррум. Ему, живущему в сытости, тяжело представить, на что люди могут пойти, когда рядом – свежее мясо.
При виде меня кони беснуются. Еще бы – волчицу чуют. Некоторые гарцуют, другие – встают на дыбы.
– Пока снежно в санях поедешь. А потом – повозку возьмем, – обещает Аэдан.
Затем Лис окидывает меня задумчивым взглядом и говорит:
– Сейчас уж не скажешь, что рана когда-то была. А Саттар ведь метко стрелял. Даром, что говорят на вас, песьих детях, заживает все быстро.
– Я не собака, – скалюсь в ответ.
– Разумеется, нет, – ухмыляется поверенный норта, – Но человек от раны так скоро не отойдет, хоть и сперва тебе с ней помогали, – намекает Аэдан о колдовстве, что вывело меня из беспамятства, – Вроде только охотник тебя подстрелил, а уже скоро силы бежать были.
Тон его меня злит, но в перебранку я не вступаю.
Зверь не может позволить себе слабости. Иначе найдется тот, кто легко его одолеет. Если уступить хоть на миг, то рискуешь слечь навсегда. Таковы законы мест, откуда я родом.
Мы еще не покинули Айсбенг, но я уже тоскую по нему: по борьбе с холодом, по красоте вечных льдов. Но прежде всего, я скучаю по стае – моей семье, которую еще раз могу не увидеть. И с грустью вспоминаю о своей потерянной свободе…
Пока мы еще не успели отъехать, ко мне подбегает Заряна. Ее лицо розово и румяно, ко лбу и вискам липнут волосы. Жена старосты сует мне кулек. Он горяч, и на морозе из него тянется пар.
– Там пирожки. Как ты любишь, – заботливо мне поясняет. Но это ненужно – я давно почуяла запах печеного теста и мяса.
С благодарностью беру из рук ее ношу. Тут же женщина горько вздыхает и просит:
– Ты уж побереги себя, лесная девочка. Кобрин опасностями полон, а защиты сыскать тебе будет непросто.
И все же предчувствую, что и там, в империи, полной людей, Ларре Таррум тоже будет моей главной бедой. Заряна же будто мысли читает. Она совсем тихо шепчет:
– Берегись норта. Я знаю, что людей волки не думают опасаться, но это может обернуться напротив. А Таррум опасен… И так смотрит: хищно, исподлобья, будто бы зверь. Такой не ведает жалости. Он легко может тебя погубить, но в твоих силах не допустить этого.
И совсем неожиданно для меня добавляет:
– Волчица… Тебе тяжело, но не враждуй с ним столь рьяно. Возможно, и он к тебе иначе относиться будет. Попробуй обернуть его силу против неприятелей, а не тебя. У нас как говорят: держи друзей близко, а врагов – того ближе. А там уж как сложится… Может, и перестанешь видеть в нем одно только зло.
Ее просьба меня сердит: не могу стать милостивой к своим врагам. Тем, кто погубил мою стаю, убив сильных молодых волков. Но Заряна не дает мне перечить и отдает последний свой дар – мазь из жира и трав.
– Вот, тебе приготовила. Раньше шкура тебя от ветра нещадного защищала. А кожа нежная его боится.
Раньше меня удивляло, как щепетильны люди в уходе за собой. Теперь, в их облике с лихвой побывав, начала понимать их страсть к грумингу. Лицо и правда от ветра щиплет и ноет, а кожа на нем, шелушась, отпадает.
– Береги себя! – на последок просит Заряна.
