– Книжник я… – объясняет Дарий, – А в поместье Таррума есть библиотека с ценными рукописями. Еще прабабка его собирала. Меня отправили сюда из-за них.
– Биб-лио-тека, – пробую на вкус это незнакомое и сложное слово.
– Были в ней? – спрашивает.
– Нет, – я машу головой, – Теперь хочу посмотреть.
– Пойдете, – приглашает он следовать меня за собой.
И ведет. Иду я за ним по запутанной сети из длинных и мрачных коридоров да узких и низких ходов. Пока не оказываемся мы в старом крыле, мне незнакомом.
Дарий отворяет тяжелую дверь. Пыль щекочет мне нос, и я отвернувшись громко чихаю.
Первое, что вижу я, – это искусный витраж, закрывающий собой всю высокую стену. На нем вижу я волчицу. Ее яркие глаза изнутри подсвечены льющимся светом полной луны. И выглядит она спокойной, расслабленной, но все же готовой показать свою силу.
А ее шерсть темна, но не так черна, как моя. У мощных лап растет колючий чертополох с крупными корзинами пушистых соцветий.
– Красиво, да? – с какой-то странной гордостью Дарий говорит мне, – Жаль, никого здесь не бывает. А я любуюсь каждый раз, как захожу. И глаза ведь такие у зверя синие… Вечно бы в них смотрел.
Я подхожу вплотную и провожу по стеклу руками, стираю с него осевшую серебристо-серую пыль. Смотрю на свои грязные пальцы, на появившийся темный ободок под отросшими и длинными ногтями.
Как горько. Ведь этот прекрасный витраж годами был похоронен под слоем напавшей губительной пыли.
– Говорят, такие серо-бурые волки в Вилленском княжестве водятся, – бормочет Дарий.
В Айсбенге таких уж точно не найти…
– Узнать бы, что за мастер делал этот витраж, – с грустью, мечтательно произносит айвинец.
– Так вы не знаете… – с сожалением почему-то я говорю.
– Искусник свой знак оставил. Видите? Рядом с вами, внизу… Мне только он незнаком.
А вот я его повидала достаточно. Встречала в ледяном Айсбенге на острых скалах, на бездушных холодных камнях. Была нарисована на них древняя метка, и поныне пахшая железной кровью, могущества которой истинного не знает никто.
И видела я знак, лежащий шрамом, на сильном теле Таррума. Старый рубец, от которого колдовством рьяно веет.
А теперь здесь. Витраж. Библиотека.
– В эту библиотеку, кроме норта, никто уж теперь не захаживает, – рассказывает Дарий, – А он весь в войне погряз, не до книжек ему.
Я отрываю свой внимательный взор от искусной картины, сотворенной из тонких осколков стекла. Повсюду от меня стоят высокие стеллажи, заполненные рядами старых и пыльных книг. На их корешках выведены чудн
Но витраж по-прежнему манит меня. Зачаровывает, влечет…
– Глаз не оторвать? – ухмыляется Дарий.
Он прав… А черно-бурая волчица лишь лукаво глядит на меня.
В библиотеке я ощущаю покой, уютный, родной. Каким не стал мне ни один угол в холодном огромном поместье.
А Дарий будто пылает мирным и спокойным огнем. Так и хочется протянуть к нему холодные, остывшие руки. Погреться…
– Спросить я вас хотел... – нерешительно он говорит, тяжело собираясь с нелегкими мыслями.
Предчувствуя, вселяется в мое тело колючий озноб. Не хочу слушать, что он мне поведать решился. Но Дарий не желает молчать:
– Вы же были там с ними… – подбирать слова ему трудно, – Шли вместе с Таррумом. Знаете, что сталось с моим старшим братом, Ильясом?
Из моего горла не вырывается ни одного предательского, постыдного звука. С отчаянием я кричу себе в мыслях: «Нет! Нет! Нет!» А сама ему отвечаю наоборот:
– Нет, – лгу, ощущая, как в горле копится душащий ком, – Нет… – выговариваю тяжело, – Я с вашим братом тогда не встретилась. Норт позже меня отыскал.
Не знаю сама, почему ему не сумела признаться. Но вру человеку, не желая того пуще ранить. Хотя должна бить его больше, сильнее. Ведь люди же все одинаковы. Нет?..
Дарий стоит одинокий, потерянный. Студеная скорбь одолела его жаркое сердце, погасила неуемную яркую пламень.
И он сам будто бы высечен из айсбенгского прозрачного льда.
Потом мне говорит:
– Ну что же… – голос брата Ильяса хриплый и тихий, – Раз уж так… Погибших назад не вернуть.
Молвит, а сам, чую, верить мне не желает. Но не укоряет ни словом за мою наглую, злую и бесстыжую ложь. А я ощущаю во рту режуще-кислый привкус.
Мы молчим. Я провожу руками по старым кожаным книгам. Вглядываюсь в непонятные и тонкие строчки.
Потом Дарий задает мне вопрос:
– Умеете читать? – спрашивает наигранно бодро, без талого, будто весенний снег, уныния.
Говорю ему честно:
– Нет.
В его взгляде любопытство бесцветной тенью скользит:
– А хотели бы? – он проявляет свой интерес.
Ощущаю я смятенье, дать мне ответ нелегко.
– Не знаю… – произношу неуверенно. Вдруг это знание поможет одолеть Ларре?
– Могу научить вас, – улыбается Дарий, – Пока я здесь, в этом доме…
От признания айвинца, которого ждать я не смела, стынет моя звериная, дикая кровь. А улыбка его ровно та, что была у Ильяса, его брата…
Только не ведает он, кто на самом деле погубил его сильного родича. А тот ведь тоже когда-то легко мне, врагу, легко на помощь пришел, хотел спасти зверя от верной гибели…
А в голове по-прежнему я слышу голос сильного колдуна.
