Для меня швейная мастерская раз и навсегда волшебно преобразилась, когда Елена купила рулон итальянского шелка микадо[1]. Безумно дорогого, но платье предназначалось в подарок, а Елена к своим подаркам относилась чрезвычайно серьезно. В тот день, когда из Милана прислали ткань, Макс уже отправился на боковую, а я осталась в мастерской. Мы с Еленой аккуратно отложили в сторону шерсть, твид и «елочку» — ткани, в которые предстояло облачиться мужскому населению Эвертона, — и водрузили на стол тяжелую коробку. Елена достала шелк, и мы раскинули его во всю ширину рабочего стола. Ах, как он сиял и играл на свету!
— Штанов больше не шью! — засмеялась Елена.
Шила, конечно.
Однако по меньшей мере пару раз в год Елена предоставляла мужу заниматься «штанами», а сама с головой уходила в любимое дело: шила платья. Что до меня, я не могла дождаться этих вылазок в мир атласа и кружев! При том, что и на шитье мужских костюмов грех было пенять. Удивительно тепло и спокойно делается на душе, когда помогаешь Максу добиваться идеальной симметричности и параллельности полосок на пиджаке. Увлекательное занятие, незнакомое. И определенно очень мужское.
Мой отец редко носил костюмы; тому, что он извлекал из недр шкафа по особым случаям, было лет сто, не меньше. Его шкаф был набит джинсами и разномастными рубашками, которые он сам себе покупал. Главное, чтоб по десять долларов, а лучше — еще дешевле. Вообще-то, я обратила внимание на папину одежду, только когда начала шить костюмы вместе с Максом. И тут увидела, какой дешевый и безвкусный у отца гардероб: униформа рабочего человека, у которого всегда грязь под ногтями, а нос шелушится от солнца. Ну да, конечно, одежда в жизни не самое важное, но мне захотелось, чтобы папа относился к себе с большим уважением.
— Человека делает одежда, — говаривал Макс и умолкал, искоса поглядывая на меня. — Голые люди имеют крайне малое влияние в обществе, а то и совсем никакого.
— Марк Твен, — фыркала я. — Только это глупо.
— Не глупо, а правильно. — Макс задумчиво щурился. — А как тебе такое: «Если доброе имя станет твоим одеянием, то это платье прослужит тебе всю жизнь; если же одеяние станет тебе дороже доброго имени, то оно живо обтреплется».
— Первый раз слышу.
— Уильям Арнот. Проповедником был. Светлая голова.
— Хорошо сказано, Макс. Но, по-моему, это мина под нашу с вами работу. Мы же как раз «одеяния» и шьем.
— Золотая середина нужна, дружок. Вот что ты должна усвоить. Сколько бы мы ни убеждали себя в обратном, наш внешний облик приоткрывает и нашу внутреннюю сущность. Чтобы считаться хорошим человеком, совсем не обязательно расхаживать в костюме-тройке, но лично для меня важно, чтобы все — даже моя одежда — свидетельствовало, что я честный человек.
— Поэтому вы и шьете костюмы?
Макс расхохотался:
— Я шью костюмы, потому что мой отец их шил. А до него — мой дед. Что, по-твоему, означает «Уивер» по-голландски? Это все, что я умею делать. И раз уж я шью костюмы, они должны быть отменного качества. Самого высокого качества.
— Потому что вы честный человек.
— Надеюсь, что так, — с улыбкой пробормотал Макс. — Во всяком случае, я стараюсь.
Они, Макс и Елена, оба старались. Я их обожала. Мы никогда не говорили об этом, но, по сути, я стала для них дочерью. Ведь своих детей у них не было. Может, их ребенок покоился в датской земле, а может, они просто не могли иметь детей. Не знаю. Но меня они любили, в этом я нисколько не сомневалась и только радовалась, что у меня объявилась новая семья, которая принимала меня такой, какая я есть, — со всеми слабостями и недостатками. Тем более что в моей родной семье такого и в заводе никогда не было. Да и семьи-то, в сущности, тоже не было. Я жила почти сиротой: Бев умерла, а папа делал вид, будто и я тоже. Во всяком случае, мне так казалось.
— Мы больше не «швейная мастерская», — заявил Макс в тот день, когда мы с Еленой дошили десятое свадебное платье.
Он обвел взглядом помещение, некогда сугубо мужское: лоскуты тонких, прелестных тканей внезапными всплесками света цвели в каждом углу. Поплин, лен и костюмные ткани в полоску соседствовали с прозрачными материями, которые струились ручьями талого снега, собираясь в мерцающие озерца.
— Да перестань, — возразила Елена. — Как были швейной мастерской, так ею и останемся. — Она потянулась к мужу и примирительно чмокнула в морщинистую щеку.
— Но мы уже не «пошив мужской одежды». Мы… — Макс, сведя брови, задумался, подбирая нужное название для того, во что превратилась любезная его сердцу мастерская. — Мы теперь еще и дамское ателье!
Елена покачала головой:
— Не просто дамское ателье, а ателье свадебных нарядов.
— Ателье для новобрачных! — предложила я.
Макс делано наморщил нос, вскинул руки:
— Женщины! Сдаюсь, сдаюсь! — И, качая головой, вышел из гаража, но я успела заметить, как он прячет улыбку.
— Ничего, — подмигнула мне Елена. — От уязвленной гордости еще никто не умирал. А нам, думаю, пора дать подходящее имя этому заведению по пошиву мужских костюмов и свадебных платьев. Чтоб люди знали.
— «Эдем»! — не задумываясь, выпалила я.
