– Да помню я, что там написано. Непонятно слишком много…Как мы поступим? Я постараюсь продлить срок проверки до тридцати суток. Сведения собираем отдельно друг от друга, но созваниваемся, как находим что-то интересное. Тут даже не в следствии дело – дела, скорее всего, не будет, как раз. Тут дело в принципе, потому мы им и займемся. Как простые люди. Но проверку я буду вести по закону, и уж извини, но в процессуальные документы посвящать тебя не буду – не имею права. Больше не смею тебя задерживать. Кристина, скорее всего, уже уехала. Позвони ей. Кстати, давай на «ты».
– Давай, Дмитрий! Спасибо…
– Пока не за что. Иди уже.
Ткаченко проводил меня взглядом и снова уткнулся носом в какие-то протоколы. Я кивнул и вышел за дверь. Отличный мужик! Не знаю, как насчет следователя, но человек точно хороший. И правда – закон и справедливость это не синонимы. Он поступает и так, и так. На бумаге – по закону. Но не бумаги мне нужны, и он это знает. Блин! Я забыл кое-что спросить, и снова ринулся к кабинету.
– Дмитрий!
– Забыл чего-то?
– Да. Ты звонил ведь ее родителям – когда они приедут?
– Послезавтра. Дополнительное опознание проведу, потом, на следующий день – похороны. Я знаю, что они не богатые – государство все оплатит, слово даю.
– Не помню, я давал тебе свой номер?
– Нет, я сам про него забыл. Диктуй.
Я продиктовал номер, повторно откланялся и вышел на улицу. Смеркалось… Надо позвонить Кристине. Холодало, и телефон, казалось, светил ярче, чем обычно. Руки будто окаменели, а в груди ощущался только пепел – остаток еще недавно бушевавшего пожара. Гудки шли долго, но, в конце концов, Кристина сняла трубку.
– Да!
– Крис, мне приезжать сегодня?
– Не надо. Я одна хочу побыть. Подумать, поспать, может быть, выпить чего-нибудь. Ужасный день. Завтра на работу не надо, и… Я уволюсь, наверное.
– Я понял. Пока.
– Пока.
Не было смысла разговаривать долго. Как никогда, мы понимали друг друга, и хотели одиночества. Она – дома, я – в городе. Одиночество…По-моему, это не то состояние, когда вокруг тебя никого нет, а то, когда тебя никто не видит, не знает, не обращает внимания, пропуская мима себя, словно очередную секунду на часах. Толпа и есть одиночество, которое я люблю. Хотелось его… и выпить.
