— Да, мой дорогой котенок, это, конечно, так, но ты должна помнить, что самая жестокая ирония и трагедия нашей жизни состоит в невозможности делать то, что должно быть совершено, и именно тогда, когда это должно быть сделано… Мы подобны тростнику, носящемуся по волнам судьбы.
Анжела важно покачала головой.
— Ах-ах, но только не теперь — я не оставляю ничего на волю случая. Отныне уже нет.
Он мягко кивнул, отпуская ее и снимая с нее руки, затем он положил одну из них на ее плечо. Со своим большим лицом и печальной торжественностью он походил на доброго монаха-бенедиктинца, собирающегося благословить ее.
— Хорошо, — произнес он нараспев, — я думаю, что мой котенок начал подрастать.
— Можешь поклясться своей сладкой задницей, что так оно и есть, — согласилась она. — Мои чемоданы уже месяц как уложены.
Контракт между правительством Лихтенштейна и «Грей Эминенс Филмз» (корпоративное название, которое «Метрополитен» использовала для этой картины) оговаривал, что «все главные съемки должны быть проведены внутри страны». Это обычно относилось к тревоге Бориса и Сида — и к «второстепенным работам». Короче, вместо того, чтобы послать маленькую группу с камерой в Танжер для съемок внешних видов старинного арабского квартала — преимущественно кадров общего плана или с воздуха — они были должны, как это вначале планировалось, продумать и сконструировать всю деревню. Вскоре, тем не менее, стало очевидным, что такого рода операция в стиле Сесила Б. Де Милля[18] не осуществима в рамках ограниченного времени и бюджета — в основном из-за качества доступных материалов и неопытности местных ремесленников. Наружная декорация, используемая при съемках с более чем среднего расстояния, почти неизменно выдает себя как возведенная человеческими руками конструкция. Это был вызов, который не мог принять даже гениальный Ники — кроме разве что нескольких довольно убедительных фасадов, каменных ступеней и общих планов улиц с булыжными мостовыми. Таким образом казалось, что столь важный эпизод находится под угрозой исключения его из сценария.
И именно продюсер С.К. Крейссман спас все дело — спешно разослав Морти, Липса и Ники в Лондон, Париж и Рим, откуда они вернулись с шестью минутами прекрасной цветной пленки, собранной по кусочкам из недавнего документального фильма о путешествиях.
— Но будет ли это соответствовать? — спросил Ласло у Сида.
— Соответствовать чему, черт возьми, мы пока еще не начали снимать! Просто убедились в том, что ты всему этому соответствуешь, ты, шмак!
Итак, теперь у них имелись основополагающие кадры — прекрасный вид с воздуха на арабский квартал, медленно опускающийся на одну конкретную улицу, затем на одно конкретное здание, и наконец, на одно конкретное окно. Для Ники было простым делом воссоздать улицу, фасад и окно; так что будет неразличимо, где кончается фильм о путешествии и начинается свежая съемка — для непрофессионального взгляда, конечно.
— Ханс шлет тебе свой привет, — говорила Анжела через освещенный свечами обеденный стол в «Ля Мармит» — французском ресторане Вадуца — бывшем, опять как в истории с катафалком, единственным в городе.
Борис улыбнулся.
— Он великий человек, — сказал он, констатируя факт, — великий человек.
Анжела вздохнула.
— То же он говорит и о тебе. — Она склонила голову набок и задумчиво посмотрела на пламя свечи своим тоскливым взглядом маленькой девочки. — Я надеюсь, что кто-нибудь когда-нибудь скажет такое и обо мне.
Борис рассмеялся.
— Что ты великий человек? Не похоже.
Она подняла глаза и храбро улыбнулась.
— Что я великая актриса, — сказала она ему умоляющим голосом, — … или пусть даже не великая, а просто хорошая, вместо того, что ты знаешь, — она отвела взгляд и ее голос упал, — что говорят сейчас…
— Что ты великая задница?
Борис умел говорить совершенно обезоруживающе личные вещи абсолютно чужому человеку, не вызывая у того обиды. Это было умелое использование тона, отражающего одновременно беспристрастность и заботу, без малейшего намека на похотливость или нарочитость. Результат этого заключался в создании иллюзии интимности, неофициальности, за которой, конечно, следовало полное доверие. И это позволяло ему не только использовать актеров как вошедших в поговорку пешек в игре, но и получать от них даже больше, чем они были в состоянии дать.
— Это то, что говорят? — спросила она, на мгновение остановив на нем взгляд, но спросила тихо, опять опуская глаза, зная, конечно, что это правда.
— А что по-твоему они говорят?
— Что-то в этом духе, наверное.
Борис улыбнулся ей и заговорил с мягкой неторопливостью:
— Анжи… они все мечтают трахнуть тебя. Понимаешь? Все мужчины и парни всего мира хотят трахнуть Анжелу Стерлинг.
Она посмотрела на него, холодная ненависть медленно появилась в ее глазах еще прежде, чем она заговорила.
— Этот образ я и хочу изменить.
