– Молчу-молчу. – Шелестова грохнула стулом, придвигая его к столу, накрыла мою ладонь своей и понизила голос. – Я для чего это устроила. Не бронзовейте, Харитон Юрьевич, не надо. Ни к чему вам это, вы же перестанете быть настоящим. Начальник должен быть строгий, суровый, и даже иногда жесткий, но живой. А у вас в последнее время лоб стал в металл цветом отдавать. Вы тут старший, но вы же один из нас? Там, в «Деляге», они все неживые, за редким исключением, я вчера там побывала, убедилась в этом еще раз. А здесь все настоящее. Давайте не будем ничего менять.
– Ты мудрая женщина, Елена, – это было все, что я мог сказать. – Откуда что берется?
– Жизнь – это та ещё сука, – без намека на улыбку ответила мне Шелестова. – Она всему научит, даже если ты этого не хочешь. А если не научился у нее ничему – значит ты не жил вовсе.
– И снова не поспоришь, – я освободил свою ладонь, сунул в рот сигарету и чиркнул зажигалкой.
– Вы бы с этим поосторожней, – Елена скептически посмотрела на меня.
– Я курю двадцать лет, – выпустил я дым. – Если чего могло случиться – то уже случилось.
– Да курите на здоровье, – сморщила носик она. – Я и сама иногда дымлю. О другом речь – у нас тут даже огнетушителя нет, пожарник как раз на той неделе заходил.
– Жилину надо сказать, – я снова затянулся. – Он раздобудет.
Кстати – Жилина в редакции не было. Он позвонил утром Вике и у нее отпросился. Вот тоже интересно – почему у нее, а не у меня? Так власть и уходит – по капле, по миллиметру… Да и пес с ней, не сильно она мне и нужна, на самом деле. Права Шелестова, во всем права.
– Ну, я пошла, – Елена ловко извлекла сигарету из моих пальцев, сделала затяжку и вернула ее на место. – Так какую статью ставим в номер?
– Угадай, – хмыкнул я. – Хотя нет, с тобой так нельзя. Ту, что ты мне показала второй.
– Будет сделано, мой генерал.
И она покинула кабинет, причем ее уход был сопровожден трелями моего телефона.
Я глянул на экран, там высветилась фамилия «Азов».
Можно даже трубку не брать, я и так знаю, что мне сейчас скажут. Надоевшее и банальное: «Харитон, как вернетесь в здание, зайдите ко мне».
Никакой оригинальности!
Собственно, так оно и вышло.
– Киф, привет, – голос Азова был деловит. – Ты когда обратно собираешься выдвигаться? В смысле – из редакции в «Радеон».
– Часа через два, – ответил я. – А, да. Мое почтение, Илья Палыч.
– Как подъезжать будешь – позвони мне, – приказал мне он. – И лучше всего – поторопись.
– Что-то случилось? – напрягся я. – Какие-то новые напасти на нашу голову?
– И да, и нет, – было слышно, что Азов едет в лифте. – Короче – ты мне нужен тут. Давай, заканчивай дела, и – в путь.
Больше он мне ничего не сказал, просто повесив трубку. Я же говорил – никакой оригинальности. Наверняка опять какие-то идеи и планы, которые мне либо не понятны, либо ведут к тому, что я снова и снова буду терпеть холод, боль и страх. Хоть бы раз вышло так, чтобы без всего этого обошлось.
Прозвучит парадоксально – но мой мир в последнее время стал прозаичен и предсказуем. Я опускаюсь все ниже и ниже, будто иду по некоей спирали, ведомый своими хозяевами, пространства и разнообразия по сторонам все меньше и меньше, а опасностей и соблазнов все больше и больше.
Впрочем, насчет отсутствия разнообразия я погорячился, поскольку буквально минутой позже хлопнула входная дверь, и послышался высокий манерный голос:
– Приветики всем!
Кто-то – то ли Стройников, то ли Самошников – присвистнул, Ксюша ойкнула, а Петрович отчетливо произнес:
– Фига себе!
– А что такого? Что за реакция, я не понимаю? – произнес все тот же неизвестный мне голос.
Дверь моего кабинета приоткрылась, в нее заглянула Шелестова и азартно прошептала:
– Шеф, идите сюда! Это надо видеть своими глазами, такое к нам не каждый день заходит! Даже Викуся… То есть – Виктория Евгеньевна… Так вот – даже она в ауте!
Уж не знаю, что такое к нам пожаловало, но пропустить это я не мог и тут же встал из-за стола, затушив сигарету в пепельнице.
И вправду – это следовало увидеть.
В центре кабинета стоял… Или стояло? Даже не знаю, как верно охарактеризовать существо, почтившее нас визитом.
Оно вроде бы как принадлежало к мужскому полу, но при этом одето было так, как никто из прямоходящих, числящих себя в сильной части человечества, одеваться не стал бы. По крайней мере из тех, кого знаю я лично, а я повидал и многое, и многих. Бог с ним, с оранжевым укороченным пальто и салатовым шарфом, но портки-то где? Вместо них было что-то, более напоминавшее то ли юбку, то ли шаровары. Плюс остроносые лакированные сапожки на каблуке. Венчал же это великолепие головной убор, который можно было бы назвать «котелком», если бы у него были менее широкие поля и в него не было воткнуто какое-то ярко-оранжевое с прозеленью перо.
Про макияж, сережки и все прочее я даже упоминать не хочу. Оно имело место быть, но упоминать – не хочу.
