— Представьте себе… вы, вот все вы… представьте общества, скажем, тех же северных прайдов, варваров… Или нет, — махнула рукою, — давайте возьмем ещё большую, более наглядную абстракцию. Вообразите общество неких разумных существ, скажем, умных обезьян. Да-да, не смейтесь, я знаю, что это полная чушь. Это лишь для того, чтобы мы могли отрешённо рассуждать о таком обществе, не привлекая никаких измышлений и не терзаясь ненужными коннотациями, связанными с северными или восточными варварами либо нашими подопечными на западе. Допустим, у этих обезьян общество развилось значительно дальше первобытного прайда, скажем, пусть оно будет примерно на нашем уровне. Но у них нет никаких Ашаи, нету общности, нет общего духа, и все их отношения строятся на принципе «ты мне — я тебе», в самом широком смысле, и на страхе наказания, будь то наказание от закона или традиции. Подобное общество вполне может существовать, что мы можем видеть, например, в Гельсии. Там может существовать всё, кроме одного: изначального доверия между его членами. Каждый захочет гарантий. Каждый хочет знать, что слова другого — не пустой звук. Но поскольку проводниц доверия у них нет, то они будут измышлять сложные системы гарантий, самые разные вещи, которые будут подстёгивать слова и обещания. С развитием общества эти вещи будут становиться всё сложнее и сложнее, а способы обмана — всё изощрённее. От этого все ещё сильнее будут подозревать всех, потому что всё будет идти от противного: не от доверия, а от страха попасть впросак. Они будут выдумывать право, если хотите, и правосудие, и деньги, и всё то, что обслуживает деньги. Но эти их выдумки и, наконец, станут не средством, но целью. Такое общество — обречено, в конце концов, на пустоту и полное неверие. Каждый начнёт думать: «Поверю — не попаду ли в дураки?».
«Но в Империи ведь тоже есть деньги, право, правосудие. Нестройные рассуждения», — размышляла Миланэ, внимательно слушая.
Сегодня ей назначили такое служение: помогать наставницам в обучении младших по годам учениц.
— Может, у этих обезьян будут не проводницы, а проводники? — предположила какая-то ученица, худенькая, маленькая, тёмненькая, грустная с лика. Говоря, она не смотрела на Хильзари, а направила взор в сторону и вниз.
Хильзари хмыкнула, готовая ко всякому вопросу.
— Чтобы быть проводницей, посредником, — медленно начала она, — нужно быть жрицей, хотя бы жрицей доверия и только. Можно привнести в мир божество доверия, договоров и клятв, воздавать ему таким образом почести. Жрицы вполне могут родить божество, потому что самка рождает, не самец, он может только посеять; так и было с духом Сунгов, в метафорическом смысле, конечно. А самец жрецом быть не может, сколь бы ни пытался, и поскольку жрецом быть не может, то и проводником — тоже.
Все закивали. Конечно не может. Это всем ясно. Лев-жрец — такой же нонсенс, как львица-завоеватель. Они-то нажречествуют, так нажречествуют, что мало не покажется.
Миланэ заметила, как одна из новоиспеченных дисциплар, пользуясь тем, что сидит за спиной подруги, украдкой рассматривает ножны своей сирны, сняв их с пояса.
— Мы отвлеклись. Вы скажете: «Пусть этим проводником будет закон!». Неплохо на первый взгляд, но близоруко. Абстракция, умствование, в конце концов, не могут вести доверие как следует. Закон — он для всех, за него отвечают все, а потому — никто. Только не надо говорить о санкциях и тому подобном, которые всегда назначены кому-то конкретному.
Аудитории в дисциплариях всегда полукруглые, в несколько ярусов, но не более четырёх. Никаких столов перед ученицами нет; можно ничего не записывать, всё стоит запоминать. Кому очень хочется, тот может взять доску для писания и ставить на неё бумагу. При ответе можно не вставать. Но сидеть надо всегда ровно, по нескольким позам, никак иначе. Сначала это непривычно, утомительно, потом привыкаешь, а дальше уже и не представляешь, как иначе.
— Среди нас же, Сунгов, тот, кто готов доверять — не простак, не глупая голова. Напротив: это — разумно, правильно и честно. Ашаи, в свою очередь, помогают родиться этому доверию. Они связывают, — Хильзари свершила замысловатый жест, будто связывая невидимые нити, — души этими узами.
Посмотрела на ладонь, пошевелила пальцами.
— Приходит пастух и говорит: «Я хочу отдать три коровы и получить за них дом, но коровы мои — ещё телята, их надо вырастить. А в доме желаю жить прямо сейчас». Зодчий говорит: «Я хочу взять коров и отдать мною построенный дом. Но как я могу знать, что ты отдашь их?». Пастух отвечает: «Мы составим с тобою бумагу, в которой и опишем наше дело — я дам обещание». Но зодчий верно молвит: «Но если потом ты скажешь, что бумага — ничто?». И тогда приходит к ним Ашаи: «Верьте друг другу, добрые Сунги. Двое договариваются, третья видит. Горе тому, кто осмелится осознанно нарушить договор».
Она ударила тыльной стороной кисти правой руки по левой ладони. Нйах-гастау — сложный жест, означающий конец, прекращение, убийство, а также презрение.
