— Уму непостижимо! Уму не-по-сти-жи-мо! — вздорность произошедшего совершено прибила её; она, Сидны дисциплара, считай — уже сестра-Ашаи, дочь Андарии, близкая к влиятельному роду Империи, заработавшая себе цену и познавшая свою смелость на Востоке, не дающая в обиду даже львиц-дхаарок, прекрасная мастерица редкой мантики Карры-Аррам, не говоря уже об игнимаре, — и в неведомо каком виде и состоянии прохаживалась по Марне, а потом канула в воды со Сафского моста, как когда-то несчастно-глупая Сафи. Если кто её видел и запомнил — вот смеху и позору будет. Вот извозчий, каналья, видел! И этот — этот! — тоже видел.
Этот, правда, не смеялся, не стыдил. Он просто смотрел, очень серьёзно, с оттенком любопытства.
— Кто ты? Зачем вытащил? Я умею плавать. Могу плыть! Ещё как! — сказала ему Миланэ, ощутив, что голос её дрожит, словно она вот-вот заплачет.
— Так лучше не станет. Надо лежать. Сиятельную нужно показать доктору.
— Нет. Нет! Мне нельзя к доктору, — она сделала попытку привстать, но неудачно. — Его ещё не хватало!
— Я так не считаю. Огнепламенная могла переохладиться, и не мне говорить безупречной, сколь это опасно для здоровья. Кроме того, я так и не услышал причин, которые подвигли Ашаи на такой ужасный поступок.
— Ка-какой? — дрожала Миланэ. Она действительно успела совершенно озябнуть.
— Поскорей!.. — прикрикнул лев на извозчего. — Сиятельная бросилась с моста Сафи. Символично, конечно, но мне такой способ свести счёты с жизнью выдаётся глупым.
— Никаких счётов с жизнью… Жизнь не умеет считать, — привстала Миланэ, несмотря на холод и своё положение, сверкнув глазами в темноте ночи. — Если бы я желала уйти из мира тёплой крови, то сделала всё гораздо лучше. Самоубийство — отвага, достойная лучшего применения.
Даже в таком положении Миланэ не забывала говорить цитатами.
— И также я — пока что — не сестра, — с неким вызовом заметила она.
— А кто? — несильно заинтересовался лев.
— Дисциплара Сидны у порога Приятия. Я вот-вот стану сестрой.
— Всё равно не могу понять этого происшествия.
— Я не смогу удачно объяснить льву произошедшее, не нарушив канонов сестринства. Единственное, о чём прошу — не распространяться. И никаких светских докторов… целителей… всего такого. Мне меньше всего нужна огласка.
— Так всё-таки это нелепость? Случайность?
— Чистейшая. Признаться, я удивлена не меньше, чем сир. А может, больше.
Чувствуя чудовищные усталость и сонливость, которые навалились непосильной тяжесть на сознание, Миланэ непрестанно зевала. Ей было неудобно, гадко (вся мокрая) и вместе с тем крайне хотелось просто взять и уйти в серый сон безо всяких видений, снохождений да иных миров.
— Куда я могу отвезти львицу, если к доктору нам путь заказан? — сквозь пелену прозвучал его голос.
— Туда… — слабо махнула рукой Миланэ без малейшего определения. — А, впрочем, куда угодно. Мне всё равно…
Утомлённая, она вдруг заснула, словно канув в воды Тиамата.
Когда, наконец, разбудило пение птиц, то Миланэ показалось, что она отоспалась на луны вперёд, это раз; и два — что в этом заспанном состоянии она выглядит не просто плохо, а совершенно ужасно, взъерошено и неопрятно.
Оглянулась.
Не имея ни малейшего представления о том, где находится, Миланэ медленно, со слабостью выглянула в окно. Свет яркого дня резал глаза, большая, широкая улица оказалась сухой, будто бы и не было ночной мороси. Стекло дешёвое, с неровной поверхностью, поэтому всё в нём — причудливо. Возле перекрестка играли львята.
В маленькой комнате было светло, ветрено и как-то свободно.
Она вдруг аж подскочила на кровати, и это прогнало остатки сна. Оказалось, что она спала в мастаре — очень длинной, свободной тунике, которую обычно носят старшие львицы — и не по её размеру; Миланэ явственно понимала, что или она была столь беспамятна, что переоделась без сознания, или её некто переодел. Немудрено, конечно: если бы она уснула в мокром, то в лучшем случае надолго простудилась.
— Какой скандал… — тихо сказала Миланэ, согнув левую лапу в колене и подобрав хвост. Так просидела, уткнувшись лбом в колено и совершенно безуспешно пытаясь размышлять о том, что случилось этой ночью; но все размышления сводились к обрывчатому воспоминанию безумных путешествий.
Подняла взор.
Убранство комнаты вообще было довольно скромно и состояло, по большинству, из двух кроватей, перпендикулярных окну со стенкой. Смесь запахов в ней явственно указывала, что здесь живёт самец. У комнаты не было двери. На подоконнике стоял графин. В нём оказалась вода, вполне свежая и хорошая; правда, немного тепловатая.
Миланэ как раз пила, когда вошёл он.
Окинув её взором, уселся напротив, словно чего-то ожидая.
— Как благородная чувствуется? — как-то осторожно спросил он.
Она краем глаза наблюдала за ним. Потом утёрлась, поставила графинчик обратно на подоконник и приложила правую ладонь к груди.
— Хорошего дня. Неплохо.
— Сиятельная помнит события этой ночи?
— Где я? — ответила она вопросом на вопрос.
— Не надо пугаться, безупречная у меня дома, в Марне.
— Я не испугалась.
Он сел на кровать напротив.
— Ещё воды? Хересу? Шериша? Лимонада?
