Энджел хотел было улыбнуться в ответ, но у него ничего не получилось. Внутри не осталось ничего, кроме всепоглощающего страха и чувства одиночества.
– Ты, наверное, удивишься, но в 1986 году я чуть было не получил степень за «Leopardy». Подвела графа «Образ жизни и моральные ценности».
– Этого следовало ожидать. Энджел вдруг посерьезнел.
– Жизнь, Мэд, не так много значит для меня.
– Ты живешь той жизнью, которую сам себе создал, Энджел. Может, после операции начнется другая...
– Жизнь такая, какой ты сам ее делаешь, – с горечью и сарказмом процитировал он слова Мадлен. Но горечь эта пришла и ушла – и душа Энджела снова застыла в холодном отчаянии. – Да, должно быть, ты права, – проговорил он, глядя на Мадлен и впервые замечая маленькие морщинки в углах ее губ. Она бессознательно провела рукой по лбу, отводя несуществующую прядку волос, и Энджел обратил внимание, что на ее рукаве недостает одной пуговки. Эта маленькая деталь сразу придала ей человечности, хотя внешне она старалась держаться с официальной сдержанностью.
– Не стоило мне тогда уезжать от тебя, – произнес он нарочито легким тоном. Но против его воли слова получились значительными. Несмотря на то, что извинение вышло таким коротким и произнесено было с опозданием на много лет, Энджел почувствовал своеобразную гордость, оттого что у него хватило мужества признать ошибку. Много лет он гнал от себя мысли о содеянном, словно это что-то могло изменить. Сколько раз, находясь в разных городах, Энджел забирался в грязные будки телефонов-автоматов и пытался дозвониться до Мадлен и Фрэнсиса. Но всегда вешал трубку, не дожидаясь ответа на том конце провода.
Да и что он мог им сказать? Хотя упорно пытался звонить снова и снова, пока не поменялись их телефонные номера.
– Это было так давно, Энджел.
– Иногда мне кажется, что даже не в нашем веке. А иногда возникает чувство, будто все случилось вчера. Я понимаю, что сейчас это уже совершенно не важно, но я просто хотел, чтобы ты знала.
Лицо Мадлен исказилось, оно стало пепельно-бледным. Глаза потемнели от боли, и Энджел почувствовал себя отъявленным негодяем. Конечно, он мог бы понять, что ей не хочется вспоминать обо всем этом.
– Прости, – произнес он шепотом.
Она сидела, застыв на кровати рядом с ним, и не сводила глаз с его лица.
Тишину нарушил сигнал ее пейджера. Рассеянным движением она нажала кнопку, выключая его, затем взяла телефонную трубку. Набрав номер, попросила доктора Алленфорда и, произнеся негромким голосом несколько слов, положила трубку на рычаг.
По выражению ее лица Энджел понял, что новости неважные.
– Что-то стряслось?
Она закрыла лицо рукой, затем, медленно, очень уж медленно отняв руку, посмотрела на Энджела.
– Не вышло. Сердце не подходит по ряду параметров. Мне очень жаль.
– Операции не будет?! – Энджел попытался глубоко вдохнуть, но не сумел. Воздух входил в легкие с усилием, с хрипом. Дышать стало невыносимо больно.
«Я умираю», – подумал он, и неожиданно всякая надежда выжить покинула его. Он беспомощно вытянул руку. Мадлен сжала ее. Энджел словно сквозь сон услышал, как она, нажав кнопку вызова, произнесла в переговорное устройство:
– Голубой кардиокод, палата 64, требуется каталка. Затем Энджел почувствовал, как Мадлен пытается расстегнуть рубашку у него на груди.
– Не умирай же, Энджел. Черт тебя побери, не смей умирать! – как сквозь пелену тумана, доносился до него ее голос.
Всю грудь Энджела разламывала острая боль, от которой деревенели мышцы. Он не мог ответить, даже если бы хотел.
Боль стала такой сильной, что грудь, казалось, была объята пламенем. Сердце горело в ней как факел.
Дождь стучал по асфальту городских улиц, потоками стекал с покрытой гудроном крыши соседнего здания, образуя грязные лужи на гравиевых дорожках. Мадлен стояла у окна, глядя на затянутый серой пеленой город, раскинувшийся внизу. Самый обычный дождливый октябрьский день. Ничего нового на улице.
Светофор на Мэдисон-стрит переключился с красного на зеленый, затем на желтый. Разноцветные зонты двигались по мокрым тротуарам, некоторые из них лавировали, норовя найти для себя более удобный маршрут. Автомобили то дружно останавливались у светофора, то двигались с места, некоторые из них сворачивали, теряясь за зелеными кронами деревьев.
Жизнь шла своим чередом.
Но только не для Мадлен. Глядя сейчас на пейзаж за окном, виденный, казалось бы, уже много тысяч раз, она подмечала такие детали, на какие прежде не обратила бы внимания. То взгляд Мадлен был устремлен на сидевших на карнизе голубей, которые тесно прижимались друг к другу и нежно ворковали; то она вдруг внимательно изучала изумительную раскраску листьев, которые порывом ветра срывало с веток и относило к окну. Листья действительно были великолепны: радужное сочетание красных, золотистых, зеленых, коричневых цветов. Мадлен, наверное, первый раз за много лет заметила, как красиво пробивается тонкий яркий солнечный луч через разрыв в облаках.
Мадлен медленно отошла от окна к кровати.
