Первое, что возвращается, – ровное пиканье энцефалографа. Запах средства для уборки и медицинского спирта жжет мне нос изнутри. Во рту горечь и сухость. Глаза полузакрыты, но я могу различить вокруг белой плитки затирку серого цвета, которая начинает трескаться.
Дверь в палату открывается, и входит кто-то на цыпочках. Я хочу повернуться и посмотреть, но не могу, глаза не открываются. Зову на помощь, но собственный голос не слышу. Чувствую дуновение воздуха, и меня обволакивает знакомый гвоздичный запах Джоша Моврея. Пытаюсь поднять руку, сделать жест, сказать, что мне нужна его помощь, но пальцы неподвижны. Пинаю воздух ногами, но они даже не шелохнутся. И моргнуть не могу, полуприкрытые веки просто застыли.
Через щелочки вижу, как Джош ко мне наклоняется, и думаю: может, рука шевельнулась и он понимает, что я в западне, в ловушке собственного тела.
И ошибаюсь.
Джош наклоняется ко мне. Близко-близко. И расплывается в хищной улыбке.
– Ты всегда так приятно пахла… – шепчет он, касается меня щекой, зарываясь носом в волосы, и с силой вдыхает воздух…
– Прекрати, сейчас же! Слышишь! – шипит какая-то девчонка. – А вдруг она проснется?
– Я же объяснял тебе, – с этими словами Джош поднимает мою руку за безвольное запястье. – Пациенты на «Дексиде» – вообще как зомби.
Он отпускает ее, девушка охает. Рука приземляется на кровать, и я отмечаю какую-то пульсирующую тяжесть чуть поодаль от своего тела. Тело не слушается ни капельки, но хоть другие чувства при мне.
– Ничего себе! – выдает девушка и хихикает. Шепот я не признала, но этот злобный довольный смех ни с чем не спутаешь. Джиджи…
– То есть я могу с ней вытворять что угодно, а она и не узнает? – интересуется она. По моей парализованной спине пробежал будто холодок.
– При условии, что следов не останется, – со знанием дела советует Джош.
Он опускает мне на подбородок мозолистый палец и очерчивает линию скул, спускается вниз по шее к ложбинке у ключиц, замирает, а потом проводит по незащищенной коже прямо над грудью.
Я ору, вырываюсь, бью кулаками и молочу ногами. Но абсолютно неподвижно. И совершенно беззвучно, следовательно, бесполезно.
– Фу! Нет! Извращенец, – вдруг говорит Джиджи и шлепает его по руке. – Я смотрела тот фильм Тарантино, для тебя это может плохо закончиться.
В минуту помутнения рассудка я уж было начала благодарить бога, что здесь Джиджи. Не важно, что случилось между нами, она не дала меня изнасиловать, и это успокаивает.
– Мы не станем с ней ничего делать, – продолжает она. – А вот я…
