Мой взгляд, должно быть, говорит о серьезности намерений, так как лаборант вопреки обыкновению умолкает. Встаю, направляюсь в ванную, чтобы принять душ и одеться. А когда оборачиваюсь, он с улыбкой произносит:
– Сегодня вечером мы проведем инструктаж. И обещаю: твой волшебный сон больше не потревожит ни один пациент!
Ральфи пытается пообщаться, что говорит о его доброте. Но этот разговор только подчеркивает, какой он профан… И дело не в том, что я больше не в Канзасе. Изумрудный город объявил моему черно-белому миру разноцветную войну. И теперь нужно встретиться с ним – с волшебником, что ждет меня у Западных ворот.
Морось, что встречает меня на пороге клиники, уступает место плотной завесе дождя, настоящему ливню. Добираюсь до школы на этот раз вовремя, но во дворе практически пусто. Две девчонки жмутся друг к другу под зонтиком с изображением Моне, какой-то парень летит, держа над головой рюкзак в надежде не намокнуть. И все. Больше некому заметить, что я подозрительно игнорирую главный вход, хотя он ближе, и направляюсь к Западным воротам.
Накидываю сверху капюшон парки – сомнительная защита, но хоть что-то – и бегу трусцой вокруг школы. Огибаю зал естествознания (пульс учащается) и, прибавив шаг, мчусь к крытой галерее.
Уэс ждет.
Стягиваю капюшон. С меня льет вода, по лицу сбегают ручейки, но я не вытираюсь. А сразу налетаю на него и тычу пальцем в грудь.
– Что, черт возьми, происходит? – выпаливаю я слова, которые так давно нужно было произнести.
Он молча протягивает мне руку… и сложенный листок.
Перевожу взгляд с записки на Уэса. Трясутся руки.
– Узнаешь? – настойчиво спрашивает он.
У меня пропадает голос, я могу лишь шептать:
– Ты застрял между двух Головешек на ярмарке.
– Я прятался…
– В игровой палатке.
Мы молча смотрим друг на друга. Лишь дождь молотит по крыше, подчеркивая возникшую паузу. Одно дело – задуматься, действительно ли реальность переворачивается с ног на голову, и абсолютно другое – когда твои бредовые подозрения подтверждаются. Я вдруг чувствую, что устала. Вымоталась. Неуклюже прислоняюсь к стене и сползаю на сырой бетон.
– Разве такое возможно? Мы правда видим один сон? – я не поднимаю взгляда от мокрой земли.
– Похоже на то, – отвечает он и садится рядом на корточки. Я ощущаю его пристальный взгляд, но не в силах взглянуть на его лицо.
– Ты давно понял?..
– С тех пор, как ты проболталась про Джиджи и оленя.
Ничто в его голосе, ни одна нотка не намекает на то, как он реагирует на этот глюк в матрице. Я же, напротив, чувствую уязвленность, едва могу справиться с собой. Расцениваю его хладнокровие как непосредственный вызов.
– И тебе не пришло в голову со мной поделиться? – я свирепо гляжу на него. – Мы могли бы все рассказать, и ничего бы не произошло!
– Что рассказать-то? – качает головой Уэс. – Что во сне у нас одно сознание на двоих? После такого заявления нас точно запрут в психушке.
– Есть же лабораторные исследователи, врачи…
– …которые решат, что мы чокнутые, – прерывает меня Уэс. – Это если повезет. Хуже будет, если они поверят нашим словам? – Его презрительный смешок прозвучал жестоко и снисходительно одновременно. – Оптимистичный прогноз: возьмут у родителей разрешение и начнут ставить опыты. – Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. – С меня, например, уже достаточно.
Несмотря на рост и отвагу, Уэс сейчас вдруг кажется маленьким мальчишкой. Он вздыхает полной грудью, трясет руками и проводит ладонями по лбу. Потом продолжает так тихо, что сквозь звуки дождя я едва его слышу:
– Я ничего тебе не сказал из-за страха, что проболтаешься.
И замолкает. Намеренно. Такую тишину нельзя нарушать. И я жду. Вскоре он поднимает взгляд и говорит:
– В одиннадцать я стал физически воспроизводить свои сны. Моя излишне религиозная мать не могла жить с демоном, который овладел ее сыном. Я мог разбить все тарелки в два часа ночи, открыть все окна в середине января, ведь мне снилось, что я пожарный и эвакуирую здание. Отчим стал отправлять меня в разные клиники для изучения. К тринадцати годам я сбился со счета, в скольких испытаниях участвовал. – Он снова глубоко вдохнул, прежде чем продолжить. – Очередная попытка закончилась комой.
– Что? – Я открываю рот от удивления.
– Экспериментальное лекарство под названием «Сонамбулюм». Я провалялся в отключке двести семьдесят восемь дней. Вот парадокс: в коме тело не двигалось, но я все помню.
– Ты был в сознании?
– Не совсем. Иногда понимал, что вокруг есть люди, но не мог им показать, что чувствую. Ни дотронуться, ни заговорить.
Тут я и сама вспоминаю этот временный синдром запертого человека, что испытала прошлой ночью, и вздрагиваю. Девять месяцев такого ощущения! Я и несколько часов перенесла с трудом.
– Так же как с Головешками?
