— В том, что ты просто ко мне потянулась. Не ради метафизических срочных мер. Не потому, что проснулся ardeur. И зверя тоже нигде не было видно. И жажда крови не ощущалась, а мне пришлось сказать: стоп. Но ardeur сегодня ещё проснётся, Анита, а заниматься сексом, не накормив его, это накликать на себя беду.
Он прислонился головой к окну. Плечи его ссутулились.
— Ты прав насчёт работы, и насчёт ardeur'а, и что нам надо поесть, тоже прав. Я не знаю, что на меня нашло.
Он повернулся ко мне, и в ярких галогеновых фонарях улицы его лицо было отчётливо видно. И отражалось на нем почти страдание.
— Разве не может быть, что ты просто хотела до меня дотронуться? Что же здесь такого плохого?
Я вздохнула и сосредоточилась на дороге, потому что иного выхода у меня не было. Но зато появилось время подумать. Я повернула назад, но на этот раз знала, что мы подъедем к окошку «Макдональдса». Честно.
В конце концов я сделала единственное, что пришло мне в голову, чтобы убрать это несчастное выражение с его лица. Я коснулась его бедра, потому что только до него могла легко дотянуться. Натэниел отодвинулся на сиденье так далеко, что к остальному пришлось бы тянуться с трудом. Я вела машину, а это занятие имеет приоритет перед утешением, даже если это я виновата, наговорив глупостей. Я коснулась его ноги — нежно, неуверенно. Я не очень большой мастер прикосновений, не связанных с сексом. Пытаюсь научиться, но с переменным успехом, зависящим от моего или чужого настроения.
Он коснулся моей руки пальцами. Я придержала его руку, не отводя глаз от дороги.
— Натэниел, прости. Извини, что я иногда бываю такой дурой.
Он стиснул мне руку, и я глянула на него — он улыбался. За эту улыбку я отдала бы куда больше, чем просто касание рук.
— Все в порядке, — сказал он.
— Ты не стал спорить, что я бываю дурой.
Он засмеялся:
— Ты не любишь, когда я вру.
Я на миг уставилась на него, отвесив челюсть, и снова стала смотреть на дорогу.
— Ушам своим не верю, что ты такое сказал!
Он так захохотал, что наши руки запрыгали вверх-вниз по его ноге:
— Я сам не верю, — ответил он.
Но я не разозлилась. Если ты ведёшь себя по-идиотски с кем-то, кто тебе дорог, просто признай это, и проехали, чтобы больше не возвращаться.
На Пристани парковаться практически негде. Улочки узкие, и почти все — с булыжной мостовой. Туристов, конечно, привлекает, но изначально улицы предназначались для лошадей, а не автомобилей, и это сказывается. Возле «Запретного плода» нет парковки для сотрудников, потому что нет места. Пришлось парковать джип за квартал и идти пешком. Я не успела слишком приблизиться к кроваво-красной неоновой вывеске, как Натэниел взял меня за руку и повёл в переулок, о существовании которого я даже не подозревала. Нет, я знала, что этот переулок есть, я только не знала, куда он ведёт. Мне как-то не пришло в голову, что должен быть служебный вход для артистов, как в «Цирке проклятых».
Переулок — он переулок и есть, узкий, кривой, не такой чистый, как хотелось бы, плоховато освещённый и неприятный для моей клаустрофобии. Не катастрофично, просто напоминает, что переулок, где я могу коснуться обеих стен сразу, слишком узок, чтобы быть для меня уютным.
Я собиралась только забросить Натэниела в клуб и поехать на встречу с первым клиентом, но звонок по сотовому сильно облегчил мой график. Оказывается, встреча со вторым клиентом, который стал первым, отменяется. По словам Мэри, адвокат пояснил, что у него неожиданно возникла необходимость заняться делами другого клиента. Перевод: надо кого-то выручать из кутузки под залог. Не обязательно так, но почти наверняка. Я за годы насобачилась переводить слова адвокатов, хотя сама на адвокатском жаргоне не говорю. Жаргон придуман, чтобы посторонние не понимали, и с этой работой он справляется.
Итак, первый клиент в этот вечер у меня оказался в девять часов, и освободилось время проводить Натэниела в клуб и поговорить с Жан-Клодом. Бог свидетель, тем для разговора достаточно.
Вот так и получилось, что я шла по переулку, следуя за широкими плечами Натэниела — они чуть не задевали за стены. Дольф, наверное, здесь бы вообще не прошёл.
Натэниел замедлил шаг. Я не видела, что там перед ним, но по его позе поняла, что как-то там не так. Женские голоса, заведённые, высокие, вопили:
— Брэндон! Брэндон!
Он махнул им рукой и повернулся. Я увидела группу женщин на ступенях, ведущих к двери, над которой висела яркая лампа.
Я подалась к Натэниелу и почти шепнула:
— Почему мне кажется, что Брэндон — это ты? И полагается ли им здесь быть?
Он шепнул в ответ, улыбаясь и маша рукой женщинам, которые стали спускаться по ступеням, будто колеблясь, идти ли ему навстречу.
— Мой сценический псевдоним. Нет, не полагается. Охрана не должна сюда никого пускать.
Он направился им навстречу. Я поймала его за руку:
— Не лучше ли вернуться?
— Наверняка им нужен автограф или меня потрогать. Все должно быть нормально.
— Должно быть, — сказала я.
Он потрепал меня по руке:
