«Я много работаю. Я страшно много работаю, и вот, оказывается, это не делает меня счастливым. Вместо этого я вижу кошмары о нерождённом ребёнке, которыми даже не могу ни с кем поделиться. Кому расскажешь такое? Решат, что я спятил. Что до жены, то и она вряд ли пожалеет меня. Скорее, съязвит, что мои ночные видения ничуть не страшнее того, что она испытывает и переживает наяву». Автор успешного дебютного романа пытается зачать ребёнка и вернуть утраченный литературный дар. Всё это время ему снятся странные сны, в которых он умирает. Тем временем, жена писателя пробует по-своему решить проблему бесплодия и запускает цепь драматических событий. Сможет ли герой справиться с потусторонней угрозой, прорвавшейся в его настоящую жизнь? Содержит нецензурную брань.
– Я беременна, – говорит она.
Это первое, что я слышу от неё утром. Уже несколько дней она вообще не разговаривает со мной. С тех самых пор, как решила оставить любовника и вернуться домой.
– От него? – спрашиваю я.
– Ну а от кого ещё! – огрызается она. Действительно, глупый вопрос. У нас же не было секса месяца два или около того. И с тех пор, как она вернулась, кажется, тоже не было.
Мы лежим молча, не глядя друг на друга. Раннее солнце светит в окно, выходящее на восточную сторону дома. Кондиционеры с верхних этажей настойчиво стучат каплями по подоконнику. Машин почти не слышно, сегодня выходной, и потому я дольше обычного нахожусь в постели.
Вообще-то мы муж и жена. У нас общая фамилия, общая квартира и общий ребёнок. Чего у нас нет общего, так это будущего, и я почти смирился с этим фактом.
– Что ты будешь делать? – говорю я. Не то чтобы меня очень это интересует, но ведь надо же что-то сказать. Я никогда прежде не был в такой ситуации и не знаю, что говорить. Слишком много ситуаций случается в последнее время, в которых я никогда прежде не был.
– Аборт, – отвечает она. В её голосе бесстрастность. Словно ей и правда всё равно. Словно ещё две недели назад она не устраивала истерик, объясняя мне сквозь слёзы, что возвращается ради ребёнка.
К тому же на самом деле у нас мало причин сохранять спокойствие. Мы ненавидим друг друга. Я давно убедился, что именно в семьях созревает самая сильная ненависть. Неизвестно даже, откуда она берётся. Впрочем, всегда нужна смелость, чтобы видеть подлинные причины происходящего. А я, по правде говоря, не отличаюсь особенной смелостью.
– Понятно, – говорю я тихо, – ясно.
Мне ничего не ясно, конечно.
Два года назад у меня вышел роман «Энциклопедия поз кошачьего сна». Я размещал его в сети глава за главой. Когда появилась седьмая, у неё уже было около десяти тысяч читателей. К десятой их число удвоилось. Ближе к концу романа его прочитали уже почти сто тысяч человек. Всего я написал 72 тысячи 438 слов. У меня тогда здорово получилось заполнить ими пустоту распадающегося брака. А теперь я не могу найти одного-единственного, чтобы хоть что-то исправить ради ребёнка.
– Аборт, – снова говорит она, – аборт. Господи, какой кошмар.
Она вздыхает, точно вот-вот расплачется. Словно вот-вот настанет тот самый момент, когда ещё немного, и всё наладится. Но разве всё когда-нибудь может наладиться? Глупо тешить себя такими надеждами, будто когда-то всё действительно было хорошо.
Я тоже поднимаюсь из постели. Из-за неловкости момента я бы хотел, чтобы на мне была какая-нибудь пижама или что-то вроде того. А так на мне только трусы из серого трикотажа. И даже никакого намёка на утреннюю эрекцию, и член съёжился, как солдат в окопе перед линией наступления врага.
Я жду, когда же прорвутся настоящие эмоции. Неужели мы вот так молча переживём это утро и то, что она мне только что сказала?
Лёгкий сквозняк играет клочками кошачьей шерсти на полу. Именно кошки вдохновили меня два года назад написать роман. Я использовал их образ, спящих, свернувшихся в самых невообразимых позах, чтобы рассказать о том, что думал на самом деле и никогда никому не говорил вслух.
Наверное, эта искренность и стала тогда залогом успеха моего неровного и нервного текста, состоящего из разрозненных, по сути, историй. И вслед за Интернетом книга появилась в магазинах, а я стал знаменит на какое-то время. До тех пор, пока новые авторы и их откровения не вытеснили мой роман с книжного рынка в небытие бумажной пыли, на вторые эшелоны магазинных полок.
– Он знает? – неожиданно спрашиваю я.
– Что?
– Он знает, что ты беременна?
– Нет.
– А ты ему скажешь?
– Не знаю. Может быть. Не сейчас.
– Я бы сказал.
– Да ты-то тут при чём?
Это правда. Я тут совсем ни при чём. У нас даже секса не было уже два месяца или около того. И, наверное, никогда уже не будет.
Она выходит из спальни, отправляясь в туалет, а я подхожу к освободившемуся подоконнику. Южное лето раскинулось до самого горизонта, на линии которого маячат невысокие горы. Пыльная зелень деревьев шелестит на утреннем ветру. Уже два года я не курю, и запахи вернулись ко мне, как возвращаются жены к мужьям, отказавшимся от вредных привычек.
Я слышу позади какое-то движение и оборачиваюсь. В комнату входит наш сын.
– Пап, – говорит он, – пап, включи мультики!
Я беру его на руки и прижимаю к себе.
– А кушать, а умываться?
– Нет, – он доверчиво гладит меня рукой по голове, – я не хочу, я хочу мультики!
Я вдыхаю его запах, самый приятный для меня запах на Земле. Я бы никогда с ним не расставался. Разве можно его забрать у меня?
– Пошли чистить зубы, – отвечаю я, ставя сына на пол. Ему скоро три года, но ходит он всё равно как-то смешно. Я отправляюсь за ним, бросив ещё один взгляд в окно. Быстро бегут облака сегодня; каких ещё перемен мне ждать?
