Этот комплект пистолетов и штуцер, скорее всего, был сделан на заказ, и предназначался в подарок сыну, заканчивающему Школу юнкеров. И Плещеев был благодарен отцу и за новое оружие, и за деньги, а по некоторому разумению еще больше – за старого гусара, который смог в короткий срок наладить быт опального юнкера в соответствие со своими преставлениями о правильном.
В Пятигорске Плещеев, на пару с подпоручиком Гордеевым, снимал небольшой домик, разделенный на три небольших комнатенки. Две крайних комнаты дома занимали они с сожителем (здесь имеется в виду – проживающие вместе, в одном жилище, а не невесть что непотребное!), а среднее помещение Некрас оборудовал под свое жилище, кухню, небольшой складик, для хранения различных вещей, хоть и необходимых, но не требующихся ежечасно. Здесь же были расположены и две печи, изразцовыми стенками выходящие в чистые комнаты господ офицеров.
Комнатки офицеров были откровенно малы и вмещали в себя неширокую деревянную кровать, стол, пару стульев и платяной шкаф. Совсем скромно и без всяких изысков. Сам подпоручик Гордеев никаких дополнительных доходов, помимо жалования, не имел, не имел и денщика, и по этому поводу был рад соседству Плещеева, а также наличию у последнего Некраса.
Интересно Плехову было и покопаться в памяти своего реципиента, откуда он извлек массу сведений о прошлом юнкера, его корнях и родственниках.
Плещеевы были старинного боярского рода, сведения о котором содержались в Бархатной Книге империи. Но, несмотря на заслуги предков, не относились к титулованной аристократии. Их родословная уходила в глубь веков, аж в глубину тринадцатого века, где содержались упоминания о Плещееве, как боярине князя Симеона Гордого. Древо их, то есть Плещеевых, было велико и разлаписто. Но как-то все… довольно неказисто – уж слишком часто ветви этого рода хирели и прерывались смертями служилых бояр, не оставлявших наследников.
Еще при царе Иване Васильевиче, одному из родов Плещеевых за службу было пожалована вотчина, которая располагалась в Нижегородской губернии, верстах в тридцати от города Балахна, к западу от него.
Сам Юрий далее своего прадеда в глуби веков разбирался слабо. Прадед же, родившийся в год воцарения государыни Анны Иоанновны, всю жизнь провел в трудах ратных, и почил в бозе в 1796 году. Прошел все войны, которые Россия вела во второй половине восемнадцатого века, и вышел в отставку в чине полковника, с должности командира Нижегородского драгунского полка.
Дед Плещеева был также воякой добрым – поучаствовал во Второй русско-турецкой войне, в Заграничном походе фельдмаршала Суворова, собрал в кучу все наполеоновские войны и вышел в отставку уже после Заграничного похода, будучи подполковником, как уже было замечено – товарищем полкового командира лейб-гвардии Кирасирского полка.
Юрий помнил деда, как человека сурового, особой теплоты к внуку не испытывающего. Бабка же, грузинская княжна из боковой ветви князей Абашидзе помнилась смутно. Она умерла, когда ему было четыре года. Но в памяти она осталась светлым пятном, ибо своего внука любила и баловала, особенно учитывая то обстоятельство, что мать Плещеева – умерла родами, когда ему не было и трех лет.
По достижении им семи лет, дед, не мудрствуя лукаво, отдал мальчика в пансион немца Баумгартнера, в Нижнем Новгороде. А через четыре года дед же, особо не уделявший внуку внимания, отвез его в Санкт-Петербург, во Второй кадетский корпус, где тот и обучался до пятнадцатилетнего возраста. Потом… потом до восемнадцати лет Юрий служил в Александрийском гусарском полку, откуда и поступил в Школу гвардейских прапорщиков и кавалерийских юнкеров. Что было дальше – уже известно!
«По сути – детства у пацана не было! Отец, все время проводивший на службе в разных частях империи, сына практически не видел! В памяти корнета - лишь три или четыре встречи с папенькой, да лето между первым и вторым курсом Школы, проведенное в родовом поместье!».
Но и от этого летнего отпуска Юрий был не в восторге – батюшка, изрядно погрузневший от последней встречи, сыпал нравоучениями и воспоминаниями об Отечественной войне и Заграничном походе. Вот про свое участие в подавлении Польского восстания он рассказывать не любил. Может быть по причине того, что кроме очередного ранения в ходе боев с повстанцами, он получил и вторую жену – гордую и упрямую красавицу-полячку, вдову одного из офицеров Польского уланского полка, нарушившего присягу царю-батюшке и обернувшего оружие против своих вчерашних однополчан?
Плехов с интересом покопался в воспоминаниях и мыслях Юрия, но кроме предположений и отрывистых, и сомнительных сведений ничего не нашел. По всему выходило, что «папА» купился на приданное, выделенное родными вдовы.
