Слова главреда горошинами отскакивают от прозрачной поверхности непроницаемого стеклянного колпака, которым Катя каждый раз мысленного себя накрывала, когда попадала в подобную неприятную ей ситуацию. Она видела, но не слышала, что ей говорят и потому не могла понимать, что конкретно происходит извне. Зато при этом она не чувствовала ничего, никаких негативных эмоций, исходящих от людей по ту сторону ее стеклянного защитного поля. Многолетняя привычка так себя закрывать от окружающей жизни стала для нее настолько обычным делом, что защитный стеклянный колпак опускался над ней автоматически каждый раз, как только она хотела уединиться в толпе, или предчувствовала что-то нехорошее или встречала неприятного ей человека. Как будто исчезала из поля видимости. Или выпадала в астрал – говорил Федя. Отчасти так оно и было.
– Ты понимаешь, к чему я веду?
Палыч остановился напротив Кати и замер, глядя ей в глаза. От внезапной тишины та вдруг очнулась и согласно кивнула головой.
– Конечно. Вы меня уволите.
Палыч замер, затем потер переносицу, горестно вздохнул.
– Сядь, Кудряшова. В ногах правды нет – это, во-первых. А, во-вторых – ты хоть что-нибудь слышала из того, что я сейчас сказал?
Катя послушно села и снова кивнула головой, как примерная ученица.
– Конечно. Я все слышала. Вы говорили об ответственности.
Палыч сел за стол и протянул ей несколько листов.
– В, общем, так. Читай, подписывай, получай командировочные. На Миланскую Неделю моды поедешь ты. Вопрос уже решенный, согласован с дирекцией.
– Что???
– Твои фоторепортажи раз от раза становятся лучше. А последний, с открытия кинофестиваля, так потряс наших спонсоров, что они прислали генеральному благодарственное письмо и вдвое увеличили объем рекламы на следующий год.
– Не понимаю…
– А чего тут понимать. Выздоравливай, приводи себя в порядок, изданию не должно быть стыдно за своего представителя. Улавливаешь мою мысль? И через неделю летишь в Милан. И чтоб никаких там… поняла? Этих своих закидонов и выкидонов. Работаешь вместе со всеми, в одном пуле, к знаменитостям под юбки не лезешь. Ну а если кто упадет или выкинет что-нибудь, а ты случайно окажешься рядом… То это, как говорится, у нас только приветствуется. Ну, ты и так сама все знаешь. Но чтоб специально кого-то провоцировать – ни-ни!! Поняла?
– Я? В Милан???
Вот как оно, оказывается, бывает. Здравствуй, Италия! Здравствуй, новая жизнь!…
… Кристина аккуратно расстегивает кофр и достает профессиональный фотоаппарат Кэнон. Сеньор Граве, антиквар и коллекционер, импозантный стареющий плей-бой с интересом наблюдает за тем, как Кристина умело готовит фотоаппарат к съемке:
– Мне этого грифона доставили случайно. То есть, не случайно. В оплату долга, так сказать. Но когда я разглядел клеймо, я понял, что его стоимость значительно выше той, которую мне задолжали.
– И вы, конечно, сразу же сообщили об этом вашему должнику?
– Даже и не подумал!
Граве смеется, но так, чтобы максимально сохранить привлекательность своего лица – чуть приоткрывая рот в белозубой улыбке и почти не морща брови.
– Привычка, ставшая второй натурой, – думает про него Кристина. Но вслух произносит деловым тоном: – Я готова.
Граве поднимает стеклянный колпак на постаменте за своей спиной, под которым стоит небольшая, сантиметров 10 в длину и сантиметров 6 в высоту бронзовая фигурка летающего льва.
– Он родом из Египта, – не скрывая своего восхищения, говорит Граве. – Там его нашли во время раскопок пару лет назад. Но я думаю, он был создан древними ассирийцами. Посмотрите, какой изгиб туловища, как лежит хвост, крылья чуть расправлены – лев явно готовится к прыжку. А египтяне всегда предпочитали статику в изображениях.
Кристина прищуривает один глаз, наклоняется, смотрит в объектив. Граве со стороны оценивает очертания ее фигуры в тугом бардовом платье.
– Замечательный изгиб.
– Я вижу, что вы мешаете мне работать. Пока я фотографирую, не могли бы вы принести мне холодного мохито.
– Вам с джином или тоником?
– Я предпочитаю безалкогольный.
– А, может, что-нибудь покрепче? Чисто символически. Чтобы сделка состоялась и все прошло удачно.
Кристина выпрямляется и смотрит на Граве спокойно и уверенно.
– Тогда просто воды.
– У… Какие строгие помощницы у старика Пиньона. Раньше, по молодости, он предпочитал работать совсем с другим контингентом.
Кристина молча, без улыбки, смотрит на Граве.
– Понимаю. Фамильярность в данный момент неуместна. Сейчас распоряжусь.
Граве уходит. Кристина слышит, как удаляются по анфиладе комнат его шаги, затем быстро достает из кофра упакованную в папирусную бумагу фигурку льва, точь-в точь как на постаменте, быстро меняет их местами, оригинал комкает в бумагу и запихивает в потайной карман кофра. После чего опять берет в руки фотоаппарат и не спеша начинает фотографировать.
– Так, на чем мы остановились?
