Теперь его уже не беспокоило, что долина никогда не станет такой, какой была до великого пожара. Хотя следы упадка постепенно сглаживались, теперь это было совершенно иное место, где росли другие растения, водились другие животные. Великолепные ели исчезли навсегда. Теперь там остались одни лишь лабрадорские сосны, хилые и тощие. Волков он слышал все реже, их голоса раздавались все дальше. Порасплодились койоты, повывелись зайцы. Там, где огонь подобрался к долгим плесам, в водах Мойи не осталось форели.
Может, кто и задавался вопросом, что он забыл в этой труднодоступной глуши, но Грэйньер не обременял себя ответом. Правда была в том, что он поклялся остаться там, и однажды, спустя примерно десять лет после пожара, верность данному обету обернулась для него потрясением.
Это случилось через два-три дня после того как Кутеней-Боба переехал поезд – его соплеменники все еще прочесывали железнодорожные пути в поисках останков. В те три или четыре прозрачных осенних вечера поезд Великой северной железной дороги, удаляясь от Медоу-Крик, давал по несколько длинных гудков, пока звук не терялся на севере: по приказу местной администрации, двигался он медленнее, чем обычно, чтобы кутенеи могли спокойно собрать останки.
Была середина ноября, но снег еще не выпал. Луна всходила около полуночи и в десять утра все еще висела над горой Квин. Дни были короткими и светлыми, ночи – ясными и холодными. Но также ночи были наполнены звуками неистовых камланий.
Первыми, заслышав паровозный свист, взвывали койоты, к ним присоединялись волки. Спутница Грэйньера, рыжая собачка, тоже ушла на зов и не появлялась несколько дней. В ночь полнолуния хор зазвучал в полную силу. Безумие и грусть этих звуков достигли пика.
Волки и койоты не смолкали всю ночь: сотни голосов, столько за раз Грэйньер в жизни не слышал; возможно, стенали и другие существа – совы, орлы, впрочем, кто именно, оставалось лишь гадать; словом, все звери и птицы, наделенные голосом, до краев заполнили долину Мойи своими скорбными воплями, будто ничто на свете не могло облегчить страдания Божьих тварей. Грэйньер даже не пытался уснуть, во всем этом ему слышалось что-то вроде предупреждения – возможно, о конце света.
Он набил печь дровами и встал, полуодетый, в дверном проеме, глядя в небо. Ночь была безоблачной, луна пылала белизной, приглушая свет звезд, серебря очертания горных вершин. Несколько плакальщиков были совсем близко – и еще приближались, тявкая на бегу. Внезапно они наводнили поляну и подлески вокруг – абрисы, тени, вопли, – несколько протрусило прямо перед ним; стоя в дверях, он почувствовал касание шерсти, услышал, как подушечки лап глухо топают по земле. Прежде чем он успел подумать: «У меня во дворе волки», – все они исчезли. Кроме одного. Одной. Молодой девочки-волка.
Грэйньер был уверен, что вот-вот упадет в обморок. Ухватился за косяк, чтобы устоять на ногах. Существо не шевелилось: кажется, ранено. По одному лишь неявному облику он сразу понял, что это человек; женщина; девочка. Она лежала на боку, тяжело дыша, хрупкий человеческий детеныш, руки и ноги были подогнуты наподобие лап – теперь, когда он смог получше разглядеть ее в лунном свете, сомнений не осталось. Из ее легких вырывался свистящий звук, скуление напуганного щенка.
Грэйньер резко развернулся и подошел к столу в поисках – чего именно? Ружья у него не было. Хворостины разве что, чтобы ударить ее по голове. Он пошарил по столешнице, нашел спички, засветил керосиновую лампу, отыскал палку и вышел наружу в своих длинных подштанниках, босой, с фонарем, поднятым в одной руке, и палкой наперевес, крадучись и пугаясь собственной разросшейся тени, протянувшейся через всю поляну. Мертвая трава покрылась инеем и хрустела под ступнями. Если бы не этот звук, он решил бы, что оглох, до того невероятная вокруг стояла тишина. Все ночные звуки стихли. Казалось, вся долина чувствует его потрясение. Он слышал лишь свои шаги и жалобное пыхтение девочки-волка.
Когда Грэйньер подошел ближе, двигаясь осторожно, чтобы не напугать ни существо, ни самого себя, скулеж стих. Девочка-волк ждала, замерев в зверином ужасе – шевелились лишь ее глаза, ловя каждое движение Грэйньера, но избегая его взгляда; из ее ноздрей вырывался пар.
В свете лампы в глазах ребенка вспыхнула волчья зелень. У нее было волчье лицо – только безволосое.
«Кейт, – сказал он. – Это ты?» Это была она.
Узнать ее было совершенно невозможно. Он и не узнал – просто знал. Перед ним была его дочь.
