«Сны про не вспомнить» – провокационнейший детектив, после которого вам захочется спать при свете. Роскошный юбилей профессора Рикошетникова превращается в мрачную оргию кошмаров, когда юная Софья умирает прямо у микрофона, успев выдохнуть лишь: «Это он сделал…». Кто – он? Гений науки, безумец или демон, крадущийся в ваших снах? Следователь Анненков проваливается в мир, где грань между реальностью и кошмаром становится неуловимой, а сны героев переплетаются в единое, пугающе наваждение. Читатель погружается в откровения подсознания своих персонажей, где желания и страхи превращаются в нечто столько соблазнительно-страшное, что, просыпаясь в холодном поту, вы будете умолять вспомнить то, что сознание безжалостно стирает. В этом романе сновидения не лгут – они срывают покровы с запретного, после чего не остаётся ничего святого. Готовы погрузиться в мир, который вы забудете, но который не забудет вас никогда?Обложка создана автором
Московская зима была сдержанной и усталой: снег, едва припорошив сталь утреннего неба, быстро таял под тяжестью городской суеты. На Рублёвке же всё выглядело иначе: дорожки, вычищенные до зеркального блеска, чёрные автомобили с тонированными стёклами, приглушённая музыка за тяжёлыми дверями особняка. Дом профессора Вениамина Степановича Рикошетникова напоминал не жилище, а тщательно выстроенную модель достатка и гармонии: просторные залы с трёхметровыми потолками, паркет из морёного дуба, на стенах – подлинники советских реалистов, будто тихо перекочевавшие из музея в частные руки.
Сегодня здесь собирались важные гости: коллеги, друзья и те, кто хотел казаться таковыми. Среди приглашённых – академики, редакторы, известные телеведущие, два иностранных корреспондента, бывшие студенты, которые успели достичь чего—то большего, а также те, кого никто не звал, но не пустить было нельзя. Повод не допускал легкомыслия: пятидесятилетие профессора и вручение Нобелевской премии.
Вениамин стоял у окна спиной к гостям, держа бокал, из которого за вечер так и не сделал ни глотка. Его фигура была неподвижна, словно отлитая из бронзы: прямой позвоночник, строгий тёмный костюм, едва мерцающий галстук цвета холодного вина. Волосы аккуратно зачёсаны назад, лицо безмятежное и почти каменное: лишь внимательный взгляд мог заметить напряжение в уголках губ.
Он уже принял с десяток поздравлений, в каждом из которых звучал дежурный энтузиазм, заранее приготовленное восхищение и неловкие комплименты, словно академическая слава требовала театральной оправы. Профессор не перебивал, не спорил и не возражал. Благодарил, кивал и смотрел в глаза так, что собеседник забывал, о чём хотел сказать.
В зале тонко пахло хорошим табаком и свежими цветами. Струнный квартет играл Моцарта. Аккуратно, но без души. По паркету бесшумно перемещались официанты, предлагая шампанское и миниатюрные бутерброды с лососем и кремом из хрена. Вениамин редко притрагивался к еде на приёмах, но всегда чётко контролировал, что именно подают на стол. Всё было продумано до мелочей: от температуры напитков до расположения ваз.
Он отвернулся.
Оксана появилась в зале незаметно и одновременно так, чтобы её заметили. Высокая и стройная, она была сдержана в каждом движении. Светло—русые волосы, аккуратно собранные в гладкий пучок, подчёркивали холодную строгость овального лица. Усталые серые глаза слегка прищурены, взгляд иронично недоверчивый. Тёмный брючный костюм, идеально выглаженная блуза и узкий ремень с серебряной пряжкой дополняли её строгий образ. Из украшений были лишь тонкий браслет и почти незаметные серьги—гвоздики. В её облике ощущалась сдержанность, переходящая во внутреннее напряжение.
Оксану считали свояченицей профессора. Младшая сестра его покойной жены, она жила в особняке ещё со времён, когда в доме звучал женский смех и пахло свежей выпечкой. После смерти сестры она осталась здесь: сначала из сочувствия, потом по привычке, а затем и вовсе перестала искать повод для отдельной жизни. Она не работала, не имела особых интересов и проводила дни, листая журналы, обсуждая сплетни и погружаясь в размышления о личных обидах. В доме она числилась почти родной, но близкой так никогда и не стала – скорее, терпеливой тенью прошлого, чей силуэт никак не мог раствориться во времени.
– Всё идёт по графику? – тихо спросила она, подойдя ближе.
– Пока да, – также сдержанно ответил Вениамин.
– Профессор, можно вас на минутку? – негромко обратилась к нему Марина Трифоновна, организатор мероприятия, женщина в чёрном бархатном платье с едва заметным шиком.
Она протянула планшет со срочными согласованиями по прямому эфиру. Вениамин бросил беглый взгляд и кивнул. Эфир начнётся через час. Всё уже решено и идёт по плану.
Из глубины зала донеслись аплодисменты – кто—то только что произнёс тост. Профессор едва заметно улыбнулся и сделал шаг в сторону. Его тут же окружили трое мужчин. Один был известным психофизиологом, второй – министром инноваций, третий – человеком, который знал всех и появлялся в нужное время и в нужном месте.
– Вениамин Степанович, уму непостижимо, что вы сделали!
– Как вы догадались, что сны – не просто картинки, а структурированный код?
– Скажите честно, вы ведь давно знали, что получите премию?
Он не отвечал на вопросы, создавая лишь иллюзию ответов: лёгкий наклон головы, вежливая улыбка, медленное моргание. Слова его были скупы, но этого хватало, чтобы каждый собеседник ощущал себя участником чего—то значительного.
Софья Волкова вошла почти незаметно. Хрупкая, миниатюрная, с мягкими чертами лица и густыми тёмно—русыми волосами, свободно спадающими на плечи. Чёрное платье и тонкие серёжки с жемчугом подчёркивали её естественную элегантность. Лёгкие шаги по ковру едва слышались.