Ужин - "картошка на плите", копченая скумбрия, переливается на столе маслянистой радугой боков, пахнет холодом, чай и хлеб с медом, уроки к черту. Спать пора, уснул бычок, ничего не стану делать, и письма писать не стану, залезу в кровать - буду читать Линдблата. Животные. И другие слова, магия зоологии, разрешить себе сосредоточиться на тварях, на их мелких, для него, успокаивающе мелких, неприятностях, говорить с ними, точно зная, что они не говорят с тобой, не понимают смысла сказанных слов, он мал еще - он считает, что есть смысл, тот, что он находит для них в словаре Ожегова, помимо него - аберрации для взрослых, он не принимает золоченое стекло их заботы за чистую монету, так пусть лучше слова расходуются на тех, кому все равно не понять ни слова. Чтобы стать взрослым, но они надтреснуты, их речь неуклюжа и ложное тепло, у которого они греются - одинокие, мальчику не по себе рядом со взрослыми, сломанные куклы детства. Больные игрушки. Он так думает, он не умеет прощать, точнее, прощает все, кроме взрослости - ввиду неизбежности будущего, вытекшей на стол из истории, я не хотел сказать "из учебника истории". Иди спать.
V
Полоса лампового света из коридора играет тенями на стенах, оживляя разводы на обоях, в их зарослях таится СУЩЕСТВО, но если укрыться с головой, то - в ветхом домике ткани, где пахнет старым давно не стиранным пледом - ты защищен. Мне придется еще много сказать о полосах света, просачивающегося из-под дверей в комнату, где под одеялом свернулся мальчик, это важно для нас обоих. А сегодня я расскажу тебе сон о городе, в котором ты оставил себя, не сердце - память, наверное. Ты живешь на улице, знакомой тебе с самого-самого детства, теперь осень, еще бывают теплые дни без ветра и без дождей, небо еще бывает синим, многие вещи в этих краях - другие: глубокое небо, в него можно смотреть долго-долго, в него хочется смотреть, хлеб здесь пахнет вечером, ты помнишь, ты любил стоять в темноте на тротуаре у пекарни и смотреть, как за большими окнами пекут хлеб - на завтра для тебя, для других, здесь все родное, я ничего не могу поделать - тебе все равно будет грустно, но это все же добрая история, послушай.
Ночь смотрит на тебя желтыми светофорными глазами, вот их тонкий пунктир по краю мокрого черного плаща, в складках его греются фонарным светом улицы, по которым ты идешь в порт, спускаясь все ниже по ступеням детских кварталов, где все прошлое окутано дымкой, похожей на ту, что здесь мешает тебе фотографировать, требуя домысливать, досматривать что-то там - в неуловленном фотослоем далеке. Ты идешь на запах порта, что находится по ту сторону реки, на том берегу ты не был ни разу, от этого река кажется еще более черной, странной, и ты представляешь ее себе с удивлением ужаса текущую в бесконечную даль, что, впрочем, заканчивается морем, все равно морем, только другим - холодным, несущим частые дожди, совсем другим морем. На этом берегу - луны молочного стекла фонарных шаров в сквере у проходной на какой-то завод, обманные цветы вечера в венце из жестяных листьев, крашенных тоскливой зеленью, расцветающие в теплые ночи лета, на этом берегу высятся корпуса морских буксиров, доков, потрепанных солью траулеров у плавмастерских, поблекшие под ветром брандвахты, катера на подводных крыльях, но, главное, чудный бег фонарей вдоль складок водяного шелка, игра бакенового света с бортовыми огнями и тусклыми монетками звезд на празднике электричества и воды, черной маслянистой воды, пахнущей сероводородом, днем в ней видны плавающие лохмотья цианофитовых колоний, грязная вода города.
