"Ты обещала быть смиренной, разве ты не смиренна? Почему ты не смиренная?"
Очередь. Из неё одной. Она стоят в закольцованной очереди, иногда передвигаясь на шаг.
"Ты хочешь быть смиренной? Скажи мне, что ты хочешь. Ты не можешь сказать. Ты должна молчать."
Все комнаты имеют одинаковые обои резких геометрических линий, но в каждой из комнат обои отличаются по текстуре или меняют оттенки от нормального до грязного.
Пыль. Повсюду пыль. Горы пыли. Её невозможно убрать, но она продолжает убирать. Руки её в грязи, в слое веков, она смахивала пыль, и та взлетала, как рой мух, но тут же оседала чуть дальше, насмехаясь над её руками. Воздух взбитый, сухой. Он давит на меня, как все миры, которые я посетил сегодня.
"Ты знаешь, что тебе нужно сделать, не так ли?"
"Не делай этого… Ты не сможешь это сделать. Скажи мне, ты хочешь это? Ты хочешь это?"
Комната, полная часов. Стрелки ходят рывками. Одни идут вперёд, другие назад. Третьи просто дрожат на месте.
– Я должна следить за временем, – шепчет она. – Должна…
– Но оно идёт неправильно.
– Я знаю.
Я смотрю на ближайший циферблат. Время 25:81. Стрелки начинают вращаться быстрее, как если бы чувствовали мой взгляд.
Резкий крик прервал голоса, но потом они продолжаются как ни в чем не бывало.
Иногда встречается мебель. Слишком высокие кресла, слишком низкие столы. Зеркала отражают вещи, людей и действия с небольшими отличиями. Какой-то прибор издаёт пульсирующий, зловещий звук и выдыхает дым, как будто его назначение – мучения.
Я продолжаю идти. Коридор снова растягивается, словно разматывающаяся катушка киноплёнки. Вдоль стен струится сквозняк, несущий запах отсыревшей бумаги и ржавого железа. И вот – дверь. Тяжёлая, деревянная, с тёмным железным кольцом вместо ручки. Я толкаю её.
Внутри – ещё одна служанка. Она стоит на коленях в горе мусора – клочья пожелтевших бумаг, разбитые карманные часы, куски ткани, старые ключи, словно сваленные сюда остатки чьих-то жизней. Её руки роются в хламе, но глаза пустые, не видят, а просто смотрят.
– Что ты ищешь? – спрашиваю я.
Она не сразу отвечает. Только спустя несколько мгновений, не переставая копаться, бормочет:
– Истину.
– И как успехи?
– Она должна быть где-то здесь… – её пальцы нащупывают что-то. Она вытягивает тонкий металлический ключ и передаёт мне. Холодный, словно его только что вынули из могилы. – Вам туда.
Все двери коридора, кроме одной, открываются разом. Из каждой комнаты выходят они. Все сразу. Все одинаковые. Все она. Её шаги тихие, синхронные, но она не смотрят на меня. Просто движутся, как слепые актёры, следуя неизвестному сценарию. Если я пойду за ними, то уже никогда не выйду.
Ключ подходит к закрытой двери. За ней – Я. Моложе, лет двадцать с хвостом. Квадратное лицо ещё не прорезала седина, осанка более прямая, взгляд более чистый, без той тяжести, что я ношу сейчас. Он – я – заходит в Лонгфорд-Мэнор.
Я делаю шаг вперёд. Молодой я поднимает голову. Мы говорим:
– Где та комната?
Я вырываюсь в реальность.
Я ненавижу такие места.
Передо мной стоит служанка, но я её не вижу. Нет, не так. Я вижу, но не воспринимаю. Мир сотрясается, корчится, сжимаясь, складывается, как книга, страницы которой я вдруг вспомнил. В голове, словно раскаленный гвоздь, вспыхнуло озарение, и ржавчина забвения осыпалась, обнажая лезвие истины.
Синдром Ганзера!
Я срываюсь с места. Коридоры особняка, словно змеиные норы, сдавливали меня, но я несся вперед, к кабинету Лонгфорда. Уже сломанная дверь – ударом ноги в щепки, книги – с полки, разлетаются, как птицы, вспугнутые выстрелом. Одна из них – не книга. Я тяну её на себя.
Щелчок. Глухой скрежет. Тиканье времени усилилось. За спиной – шорох. Мэри встала в проходе, обеспокоенно вглядываясь в меня.
Книжный шкаф подался, раскрывая вход в тайную комнату. Белизна обрушивается на меня, чистая, безупречная, бесчеловечная. Я знаю это место – операционная. Две кровати. Одна безупречная, на другой – отпечаток тела. Прошлое здесь не растворилось, оно затаилось, ожидая моего возвращения.
Я опустился на свою кровать. Воспоминания нахлынули, сливаясь с реальностью.
Вдох. Запах стерильности. Запах металла. Гнилой запах истины.
Выдох. Горло сжалось, будто кто-то затянул ремень вокруг шеи.
Что-то внутри сопротивлялось – цеплялось за уютную тьму лжи, где я прятался, словно в материнской утробе. Но разум никогда ничего не забывает, он лишь прячет в литосферных плитах нашего бессознательного. Но теперь мои континенты пришли в движение, и конец существующего мира необратим. Пульс бил в висках пылью времени, кровь гудела, как далёкий Туман, ощущение пространства кожи чувствовало солёную мелодию белой комнаты.
Они надевают ремни. Веки дрожат. Часы тикают. Голос. Голос, который я знаю. Знакомый, как старый шрам, который я перестал замечать.
Передо мной склоняется помолодевший доктор Грейвз в белом халате. В его руке был предмет – что-то вроде ключа. Не ключ. Игла. Для лоботомирования.
– Это твой шанс, – сказал Грейвз, готовя инструмент.