Но книга всё—таки вышла, пусть и с изменениями. Издатель настоял на сокращении нескольких глав, но даже в таком виде роман стал знаковым для ленинградской интеллигенции. Оригинальный текст распространялся через самиздат, читатели переписывали его от руки, передавали друг другу.
Александр к этому времени уже полностью сосредоточился на защите диссертации. Он знал, что его работа по символизму и его влиянию на советскую прозу вызовет споры. Ещё несколько лет назад такая тема могла поставить крест на карьере, но к тому времени правила начали уже меняться.
Научная среда, однако, не спешила принимать новые идеи.
– Вы хотите сказать, что символизм – это не уход от реальности? – спросил один из профессоров во время обсуждения его работы.
– Я хочу сказать, что реальность – не всегда то, чем кажется. Даже социалистическая литература использует метафоры, сознательно или нет.
– Вы намекаете, что идеологически выверенные произведения тоже допускают двойное прочтение?
– Я не намекаю, я утверждаю, что любой текст многослоен.
Дискуссия затянулась, но аргументы Александра были сильны. Он не пытался бросить вызов системе, но показывал, что время требует новой оптики. В девяностом году, когда идеологическое давление ослабло, он смог защитить свою работу.
После защиты его статьи начали публиковать в научных журналах, а в скором времени – и за границей. Его имя стало известным не только в узком кругу филологов, но и среди литераторов, философов, тех, кто искал новые смыслы в привычных текстах.
Их книги обсуждали в редакциях и университетах, их мысли вызывали споры. Они больше не были просто молодыми мечтателями, приехавшими в Ленинград с чемоданами. Теперь их воспринимали всерьёз.
Но чем выше они поднимались, тем больше осознавали: слава не приносит лёгкости. Она требует ответов. А вопросов с каждым днём становилось всё больше.
СССР рухнул, и вместе с ним исчезли многие ограничения. Исчез страх, исчезли рамки, но исчезло и многое другое – стабильность, понятные ориентиры, прежняя культурная среда. Лия и Александр выстояли, но оказались в новой реальности, где успех был одновременно благословением и проклятием. Теперь их приглашали на лекции, конференции, литературные вечера. Их знали. Их читали. Их обсуждали.
Лия чувствовала вкус свободы. Теперь она могла говорить открыто, могла писать, не задумываясь о том, какие правки потребует редактор. Её книги выходили за границей, её интервью публиковали в крупнейших изданиях, а её лекции собирали полные залы. Александр, ставший признанным профессором, преподавал не только в России, но и за её пределами. Он получал приглашения читать лекции в Европе, его работы переводили, его голос звучал всё увереннее.
Но слава – это не только признание. Это ещё и испытание.
Презентация новой книги Лии в Доме литераторов собрала полный зал. В воздухе витал запах крепкого кофе и вина, обсуждения не затихали даже во время выступлений. Она стояла перед публикой, отвечая на вопросы, легко, с той естественной грацией, которая приходила к ней, когда она была в своей стихии.
Молодой журналист, немного нагловатый, уверенный в себе, приблизил диктофон.
– Говорят, у вас был роман с профессором Сантейловым ещё в студенческие годы. Это правда?
Лия подняла бокал к губам, задержала взгляд на лице собеседника, словно оценивая, стоит ли отвечать серьёзно.
– А если да?
Он улыбнулся.
– Тогда это была любовь, о которой знали только вы двое?
Лия ничего не ответила. Она умела играть в эту игру. Но знала, что завтра это интервью будет напечатано, что заголовки сделают своё дело.
Газета лежала на столе. Александр молча изучал статью. Он был человеком, который привык разбирать тексты, искать в них смыслы, читать между строк. Он понимал, что Лия знала, что делала.
– Ты используешь наш брак как пиар?
Лия скрестила руки на груди.
– Я ничего не использую. Я просто сказала то, что было правдой.
– Ты знала, что они это напечатают.
– Да.
– Ты не подумала, что это ударит по мне?
Она усмехнулась.
– Раньше ты никогда не обращал внимания на такие вещи. Что изменилось?
Александр бросил газету обратно на стол.
– Изменилось то, что теперь я вижу, как на тебя смотрят.
Лия почувствовала что—то похожее на тревогу.
Раньше она никогда не задумывалась о том, что Александр может ревновать. Не потому, что он был безразличен, а потому, что он всегда был выше этого. Но теперь она видела, как он следит за её встречами, как задерживает взгляд, когда кто—то наклоняется слишком близко, когда кто—то задерживает её руку в рукопожатии чуть дольше, чем нужно.
Но и она смотрела иначе.
На кафедре у Александра появились молодые студентки, слишком усердные, слишком заинтересованные. Он никогда не был человеком, который поддаётся таким вещам, но теперь Лия ловила себя на том, что наблюдает.
