Значит, это снова её жизнь? Значит, всё, что было после, – её книги, её успех, её друзья – этого никогда не существовало?
Она глубоко вдохнула, но воздух в лёгкие вошёл тяжёлый, спертый, как будто он уже был чужим, использованным кем—то другим.
И в этот момент она услышала шаги за дверью.
Медленные, неспешные, тяжёлые. Половицы под чужими ногами привычно застонали. В груди что—то сжалось, инстинкт заставил её замереть, затаить дыхание, как делала это тысячи раз раньше, слушая, как в другой комнате что—то переставляют, шуршат одеждой, откашливаются.
И затем, сквозь шум её собственных мыслей, сквозь прерывистый ритм дыхания, сквозь тишину, в которой дрожала её беспомощность, раздался голос.
– Лия!
Низкий, хрипловатый, наполненный привычной резкостью, сухим раздражением.
Этот голос принадлежал женщине, чей холодный взгляд с годами не потеплел ни на градус, чьё присутствие в доме означало бесконечные обязанности, упрёки и необходимость угадывать настроение, чтобы избежать наказания. Мачеха – слово, которое никогда не звучало для Лии как что—то родное.
Это был человек, который принял её не по доброй воле, а потому, что так сложилось, и напоминал об этом ежедневно. Её тон всегда был отрывистым, её слова – требовательными, а ласка существовала только как пустая форма в глазах окружающих. Именно этот голос, звучащий за дверью, делал прошлое окончательным и неоспоримым.
Внутри что—то оборвалось, и холод, живший в этом доме, разлился по телу, сковывая каждую мышцу, словно тяжёлый панцирь. Она чувствовала, как страх, которому, казалось, давно не было места в её жизни, просыпается снова, пробираясь в самое сердце, возвращая ту старую, болезненную привычку – быть настороже, не дышать слишком громко, не привлекать к себе внимания. Всё внутри неё знало, что этот голос не предвещает ничего хорошего.
Этот голос был ей слишком знаком. Голос, который никогда не звучал с теплом, никогда не говорил добрых слов, не произносил её имени с лаской. Голос, который всегда был приказом, требованием, очередной ношей, которая ложилась ей на плечи.
Она снова здесь, в этом доме, где каждая трещина на стене, каждая потёртость на полу помнила её детство, наполненное бесконечной обязанностью угождать, подчиняться, быть тенью. Она снова та Лия, которая когда—то не могла уйти, не могла ослушаться, не могла позволить себе даже мечтать о свободе, потому что в этом доме свободы не существовало.
Шаги за дверью затихли, но Лия не двигалась. Она слышала, как мачеха что—то бормочет себе под нос, как скрипит половица под её ногой, как воздух в доме наполняется тем тяжёлым, привычным ощущением ожидания, которое всегда предшествовало очередному приказу. Здесь не было случайных движений, не было суеты, не было беспечных слов – только необходимость всегда быть наготове, угадывать настроение людей, от которых зависела её жизнь.
Она прикрыла глаза, глубоко вдохнув, но это не принесло облегчения. Воздух был спертым, влажным, пропитанным затхлой сыростью, с примесью гари, старого табака, давних, въевшихся в мебель запахов еды. Этот дом впитывал в себя время, страх, утомлённые шаги, голоса, которые с годами становились всё громче, жёстче. Он жил своей тяжёлой, вязкой жизнью, не давая тем, кто в нём находился, дышать свободно.
Этот дом всегда был полон звуков, но в нём жили лишь трое – мачеха, отчим и Лия, существовавшие рядом, но не вместе, связанные только необходимостью делить одну крышу. Они не стали ей семьёй, не дали ей ни тепла, ни ощущения принадлежности. Их присутствие ощущалось в каждом предмете, в каждом взгляде, в каждом невыраженном чувстве, которое следовало угадывать, чтобы не попасть под раздражённый окрик или молчаливое неодобрение.
В этом доме все были сами по себе, каждый живя своей жизнью, но при этом вынужденно вовлечённые в повседневную рутину, где никто не заботился о чужих желаниях или нуждах. Их присутствие ощущалось в каждом предмете, в каждом взгляде, в каждом невыраженном чувстве, которое следовало угадывать, чтобы не попасть под раздражённый окрик или молчаливое неодобрение. Они жили вместе, но каждый сам по себе, связанных лишь обязанностями и необходимостью сосуществовать под одной крышей.
Отчим – крупный, грузный, с вечным запахом перегара, от которого становилось дурно. Лия помнила его небритое лицо, синие от алкоголя губы, тяжёлую походку. У него всегда было два состояния: полное безразличие или раздражённая грубость. Он не разговаривал с ней, а только бросал короткие, отрывистые фразы, с которыми невозможно было спорить.
– Вон с глаз, – говорил он, когда она попадалась ему под руку.
– Ещё не всё убрано, – бросал, не глядя, когда заходил в кухню и видел, что она присела на табуретку на минуту.
Иногда он мог пройти мимо, не заметив её, иногда – задержать взгляд, скривив губы, будто хотел сказать что—то, но передумывал. И тогда Лия знала: лучше уйти, лучше не давать ему повода.
