В ее памяти появился образ тетради, исписанной строчками, запах старой бумаги в библиотеке. Её голос, застывший в вопросе, его взгляд, задержавшийся чуть дольше обычного. Их разговоры, полные напряжённого молчания. Их любовь. Их связь, которая тогда казалась неизбежностью.
Она забыла, как в её жизни когда—то существовало что—то иное, как в её голове жили мечты, амбиции, стремление к большему. Всё это постепенно рассыпалось, растворилось в тягучих днях, в гулком одиночестве, в водке, которая сглаживала воспоминания, делая их блеклыми, незначительными. Но сейчас, в этот миг, всё прорвалось обратно, с силой, от которой захотелось сжаться, отстраниться, не признавать правду. Каждое мгновение, каждый штрих прошлого внезапно вернулся, болезненно яркий, живой, и он, Александр, его голос, его взгляд, его жизнь, которая шла своим чередом, пока её собственная остановилась, превратившись в медленное гниение.
Её рука медленно ослабила хватку на стакане, губы чуть разомкнулись, но голос так и не прозвучал.
Она сидела в тёмной кухне, в доме, где всё давно прогнило – доски на полу, стены, запахи, сама жизнь. Она пила по вечерам, работала в колхозе, слушала отчима, выполняла привычные обязанности, погружаясь всё глубже в забвение.
А он жил. Он был там, в мире, который светился чистыми линиями, прозрачными окнами, отражающими электрический свет. Там, где его слушали, где его слова значили что—то большее, чем просто звуки. Там, где рядом с ним сидели его жена и дети. Их дети. Не её.
Лия чувствовала, как что—то сжимается внутри, как грудь становится тесной, будто внутри неё перекрыли воздух.
В другой жизни у неё было будущее – наполненное светом, смыслом, движением вперёд. Там она писала книги, мечтала, жила в мире, где каждая её мысль могла превратиться в слова, а слова – в нечто большее. Она знала, кем была, и чувствовала, что может быть кем—то ещё. Но теперь всё это осталось только призрачной возможностью, далёкой и недостижимой, будто старое кино, которое нельзя пересмотреть. В этой реальности не было ничего, кроме глухого запаха водки, бесконечных одинаковых дней и пустоты, заполняющей собой всё пространство.
Она спасла Александра, но стерла саму себя. В любой версии событий кто—то должен был исчезнуть. Это был не выбор, а неизбежность, механизм, в котором одно существование требовало жертвы другого. Если она выбирала себя, если следовала за своей мечтой, если оставалась той Лией, что хотела писать, видеть, чувствовать – он умирал. Если спасала его, если двигалась в прошлое, исправляя ошибки, меняя судьбы – исчезала сама.
Она думала, что принимает решения, но на самом деле она была всего лишь звеном в бесконечном цикле, где одно исключало другое. Каждый раз её жизнь сворачивала в тупик, и каждый раз она оказывалась здесь, в этой тёмной кухне, с этой пустотой внутри, которая была глубже самой смерти.
Это был не выбор, а вечный цикл, в котором одно исключало другое. Она думала, что меняет жизнь, но на самом деле она просто двигалась по замкнутому кругу, снова и снова, теряя себя в попытках спасти кого—то другого.
Лия закрыла глаза, но изображение Александра всё ещё горело внутри неё, ярче, чем огонёк на экране.
Реальность не ограничивалась только холодными стенами этого дома, запахом перегара и плесени, однообразием тянущихся дней. Она была чем—то худшим – медленно разрушающим сознание пространством, где прошлое перестало существовать, а будущее никогда не наступит. Это был ад, созданный не болью, не насилием, а пустотой, в которой исчезала сама возможность выбора. И сколько бы она ни пыталась найти в этом смысл, ни одна дверь не вела наружу, ни один путь не открывался, а любые мысли о побеге казались бредом, призрачными отголосками жизни, которой никогда не существовало.
Ночь застыла над рекой, пропитывая воздух тяжестью, вязкой и тягучей, словно в нём растворилась вся глухая, неизбежная обречённость этого места. Темнота сгустилась настолько, что казалась осязаемой, давила, стягивала горизонт, скрывая очертания деревьев, размывая береговые линии. Здесь, в этой пустоте, не существовало ни прошлого, ни будущего, только медленный, уставший шаг, с которым она спускалась вниз, в сторону воды.
Лия двигалась неторопливо, но не колеблясь. Она знала, куда идёт, знала, зачем. Эта дорога была проложена не сейчас – она начиналась давно, в те дни, когда жизнь постепенно утекала из неё, оставляя только сдавленное дыхание, безразличие, привычку смотреть в одну точку, не замечая, как дни сменяют друг друга. Всё неизбежно вело её сюда, именно в этот час, именно к этой реке, которая терпеливо ждала её, не спеша, беззвучно переливая свои воды в ночи.
