Женщина умолкает и задумчивее, чем прежде, смотрит на меня. (она наверняка заметила Господи !придется все это ей рассказать ты должен ей все выложить эту проклятую историю это типично гедеэровское дерьмо проклятье проклятье о про!к –) Потом, как если бы она хотела замаскировать – психологически – свои размышления, она начинает говорить быстрее, обратив лицо к стакану, зажатому в сложенных на коленях руках, словно там скрывается микрофон, которому можно доверить все ее горести, как будто бы из одной-всей жизни остались только Сейчас & Здесь этот 1 час одной ночи в 1 комнате в ауре бесформенных сумерек только эта возможность обозначить словами, обращаясь к невидимому записывающему устройству, собственный ужас, собственный страх – & имя виновного в нем. Однако имя в ее рассказе как раз и не упоминается, имени как раз и недостает, как всегда недостает чего-то существенного, когда дело доходит до выяснения причин, словно само-понятие=причины демонстрирует таким образом собственную ущербность. И в данном случае именно !мое имя – то, чего женщина не знает в своей истории; мое участие в ее судьбе, о котором она ничего не подозревает. Я – тот, кого она причисляет к диффузному, неизменно «услужливому» сообществу исполнительных=чиновников (ведь ты, Говнюк из говнюков, уже не способен даже как следует трахнуть женщину, ты – старая задница, никому не нужный кусок говна), к этому расплывчатому феномену, реальность которого выражается, по ее мнению, как раз в нереальности, в неуловимости, в затхлой атмосфере, окружающей деятельность этих служащих=Не-людей; а между тем, даже такие всегда были и остаются, каждый по-отдельности, некими персонами, кем-то, вполне конкретными людьми (к примеру, вполне конкретным куском !говна, говорю-я-тебе, каких уже сотни тысяч плавали-прежде & сейчас-плавают & всегда-будут-плавать в этом сумеречном свете в мути этой мутной жизни), с определенными вполне конкретными пороками промахами гнусностями и преступлениями….. которые могут быть вполне !конкретно & !точно названы & исчислены (о !проклятье пусть они прекратят свою болтовню пусть перестанут принимать перед всеми позу раскаявшегося грешника, которому в конце концов всё прощают, а с некоторых пор даже усиленно аплодируют Похоже недалек день когда будут презирать тех кто !не оказывал никаких услуг штази….. !Хватит пустословия & лицемерия, они просто должны сказать: Я не хотел вступать в конфликт с властью & пытался сохранить данные мне привилегии, какими бы маленькими они ни были Вот и все А другие которых я ради этого посылал под нож или: которые попали под нож потому что я ничего-не-видел ничего-не-слышал не-раззевал-пасть & не-нарушал-правил-игры – на них мне по сути всегда было !плевать Рубашка всегда ближе к сердцу чем подштанники !хочешь-не-хочешь но так устроена жизнь Только !не надо отмывать добела обосранное нижнее белье Не надо им этим заниматься пусть лучше поскорее подохнут Они уже пожили в свое удовольствие их золотое-времечко позади Они должны с этим примириться & наконец подохнуть !Все Большие & малые, действительные засранцы & лишь слегка запачкавшиеся Всех этих свиней к стенке Всю говножуйную банду нелепых=мелкобуржуазных пройдох !Боже я так хочу увидеть Их=Всех скопытившимися….. увидеть как их мозги смешаются с навозной жижей….. или как их повесят на их же прямых кишках….. : Но даже Via Appia для этого недостаточно велика & даже 6000 крестов не хватит чтобы изничтожить Такое…..) Ты слушаешь мрачные рассказы женщины в полумраке загроможденной старой мебелью комнаты, видишь ее еще молодое тело, утонувшее в кресле, в процессе этого рассказывания изогнувшееся как горестный вопросительный знак, – она представляется тебе 1ой из необозримого воинства 1ноких и бездомных, которых всегда можно было – и сейчас можно – встретить повсюду, во всех обитаемых каменных пещерах во всех обитаемых землях; оно, это воинство, до скончания веков будет состоять из таких же как она: голодных наемников, охраняющих обреченные посты, за каждый из которых ведется вечная битва, не относящаяся ни к какой войне – разве что к этой единственной, к этой вечной войне….. от которой никому не спастись, даже через свою смерть. Но ты не знаешь, действительно ли всё это – и действительно ли именно так – проговаривается между тобой и: этой женщиной; или, может, многое из услышанного только в мыслях твоих, только в твоем воображении прозвучало именно так – действительная же речь – сбивчивая, незавершенная, продвигающаяся вперед причудливыми зигзагами и внезапно прерывающаяся, как у заики, откатывающаяся куда-то назад и начинающаяся сначала, опять спешащая дальше, как если бы крошечные насекомые с трудом карабкались вверх по отвесному, состоящему из сыпучего песка склону – & из-за игрушечных, крошечных, вызванных их же вперед-&- наверх-спешащими насекомоножками горных обвалов, какие бывают в песочных часах, то и дело падали навзничь, сползали вниз по склону – но никогда до самого его основания, никогда вплоть до подлинного начала, вплоть до первопричины, а всегда только поэтапно, поабзацно, построчно – :И потом снова Дальше, Вперед, Вверх, неутомимое Все-Выше-&-Выше, как если бы у них не оставалось памяти о недавних падениях, скатываниях, соскальзываниях, о Назад, о Все-Новых-&-Новых-Назад –, но ведь любые разговоры между людьми принимают форму руин (тут ты бросаешь взгляд на женщину), своеобразие коих заключается именно в такой вот фрагментарности, разрушенности, правда, отсутствующие части подобных сооружений не только восполняются фантазией, но и потом продолжают достраивать себя, буйно разрастаются, словно гротескные барочные лабиринты, и так продолжается до тех пор, пока они не приводят во-внутрь забвения…..
