Когда я открывал рот, то, к своему великому удивлению, обнаруживал, что он полон неприличных слов, они тут же брали надо мной власть и как-то сами собой безостановочно лились из меня, и опоминался я, когда уже было поздно — взрослые мальчишки, схватив меня, заламывали мне руки за спину и заставляли просить о пощаде.
— Ну, что, будешь еще раскрывать рот? — кричали они.
— Нет, нет, — вопил я, — простите!
Прогулка по улицам очень скоро превратилась в опасное предприятие. Поняв, что я являюсь чем-то вроде хранилища ругательств или склада наглых оскорблений, я уже никогда с уверенностью не мог знать, когда именно большие мальчишки соберутся мне отомстить, к тому же мне было неизвестно, когда именно моя слабоумная тетушка побежит меня искать, делая меня посмешищем Клуба Охотников. Лишь когда я отправлялся куда-нибудь со Стинне, я мог чувствовать себя более или менее спокойно: большие мальчишки к нам не подходили, а Засранка постепенно начала бояться сестры. Но Стинне теперь не так уж часто брала меня с собой. Поэтому я стал оставаться дома, и именно здесь — в те дни, когда Стинне болталась по улицам с Сигне, когда мама училась, отец работал, а бабушка вечно опаздывала на автобус, — я нередко слышал, как открывается дверь — хотя и старался не забывать запереть ее. Я слышал приближающиеся шаги, и тут появлялась Засранка, изголодавшаяся, как никогда прежде, и вполне довольная ситуацией. Как ни крути, я был официантом, который в будущем будет подавать ей морс, а она была Божьей матерью, которую все время прогоняла буйная вандалка — специалист по почтовым ящикам. Но тут все мгновенно менялось, и она начинала щекотать меня так, как множество раз до этого, когда я барахтался в ее мощных объятиях. Но несмотря на мое отчаянное брыкание и безуспешные попытки ускользнуть, продолжавшиеся ровно столько, сколько ей было нужно, чтобы снова меня поймать, — не буду скрывать, что время от времени я с удовольствием поддавался ей. Мне было приятно ощущать ее колышущееся мягкое тело, и я получал определенное пресексуальное удовольствие от наших баталий, которые скоро переместились в подвал, где, в отличие от светлых помещений наверху, обстановка значительно больше подходила для таких игр. Когда она бегала за мной среди стоящей в подвале мебели, мне иногда вдруг становилось очень страшно, и я пробирался через узкий проход под лестницу. Толстая тетушка с трудом протискивалась туда, и мы оказывались там, где все мое детство жила невидимая Собачья голова.
Три года она играла со мной в эту игру. Три года мы в конце концов оказывались в помещении под лестницей, где она зажимала меня в угол или расплющивала как блин на полу, а пальцы ее при этом искали места, где щекотно, — пока нашу игру не прерывали родственники.
— Чем это вы там занимаетесь? — спросила мама однажды, когда раньше обычного вернулась домой из медучилища.
— Ничем, — ответили мы хором.
А в другой раз не только Стинне, но и моя рыжая двоюродная сестра спустились на цыпочках по лестнице и застали нас врасплох посреди нашей тайной схватки.
— Признайся, малыш, — сказала Стинне позднее, — тетушка влюблена в тебя.
— Заткнись! — заорал я.
— Вопрос лишь в том, — издевалась надо мной Стинне, — влюблен ли ты в нее?
— Что за ерунда! — закричал я, бросив нервный взгляд на двоюродную сестру, ее хихиканье больно отозвалось у меня в душе.
— Асгер и Засранка, — сказала она, громко цокнув языком.
