Собачья голова полностью

Аскиль бросился в комнату племянников, и Бьорк, не видевшая, как муж плачет с того самого дня в 1945 году, когда мама Ранди пела ему колыбельные в гостиной на Скансене, застыла в дверях — сначала немного испугавшись при виде мужа, а затем мучимая угрызениями совести при виде спящего сына, который представлял собой жалкое зрелище. Но когда она убедилась, что на теле сына нет ни ран, ни каких-либо повреждений, ей осталось лишь удивляться: одежда его оказалась не только драной и грязной — он еще и безнадежно вырос из нее, а темная полоска, украшавшая верхнюю губу, не отмывалась водой.

Ушастый проспал три дня, бредил во сне, пока последние тени древесных духов бередили его воображение, и когда он наконец очнулся, старший из двоюродных братьев посмотрел на него и сказал:

— Мы же предупреждали тебя: не надо трогать эти грибы.

В тот же вечер Аскиль позвал жену в комнату для гостей, и за двумя чашечками кофе они начали вести переговоры, обсуждая детали таинственного соглашения, которое через полтора часа ужмется до двух требований со стороны Аскиля и одного требования со стороны Бьорк: Ты никогда больше не увидишь Тура и будешь переезжать вслед за мной, где бы я ни получил работу, — было требование Аскиля. Ты больше никогда не поднимешь руку на детей, — было требование Бьорк; и на следующий день серьезного человека с попугаем на плече снова можно было увидеть на автовокзале — он ждал автобуса. На сей раз казалось, что он очень спешит — ведь у него впереди было много дел: он должен был заключить соглашение с новым начальством, купить билеты на паром, найти фирму, которая займется перевозкой вещей, покаяться перед с трудом сдерживающей слезы мамой Ранди и провести переговоры с Круглой Башкой, которому страшно хотелось вступить во владение кубистическим домом. Когда все было улажено, он написал краткое письмо Бьорк, в котором обрисовал ей планы на будущее. Письмо получилось в высшей степени сухим, но, когда оно уже было дописано, он все-таки не смог сдержаться.

«Не вешай нос, — приписал он в конце. — В Дании мы заживем как графы и бароны».

— Призраки? — говорит Стинне, с удивлением глядя на меня. — Заколдованные леса? Зачем тебе все это?

С тем, что дети могут придумывать для себя волшебную вселенную, она не спорит, но кризис переходного возраста, замаскированный под псилоцибиновый трип, и прапрадедушка Расмус в образе болтливого привидения — это все-таки уже слишком.

— К тому же тебе никогда раньше не нравились эти истории, а теперь ты не можешь ни о чем другом говорить, — продолжает она.

Я и не спорю. Я смешиваю краски и в комнате для гостей натягиваю холсты. Похоже, эти истории начинают отнимать у меня все силы. Они влекут меня назад, к моему появлению на свет и к тем сюжетам, с которыми я, очень может быть, еще не готов встретиться. Я кладу еще пару мазков на холст. Постепенно вокруг меня в комнате распространяется жуткий беспорядок. Вскоре прибегают дети Стинне, чтобы посмотреть на мои достижения.

— Это Собачья голова? — спрашивает старший, показывая на холст, который я повесил на стену. На лбу у него резинкой прикреплен искусственный нос, а в руках он теребит меч.

— Нет, — отвечаю я, — Собачью голову я еще не нарисовал.

— Ну вот… — говорит он, разочарованно глядя на холст. — Я хочу на нее посмотреть!

Мне непонятно, почему детей Стинне так интересуют собачьи головы. Со мной она всегда говорит о собачьих головах как-то неохотно, но можно предположить, что она рассказывала детям истории об их дядюшке, который в детстве боялся собачьих голов под лестницей, темноты и кое-чего еще. Не исключено, что их интерес к собачьим головам в чем-то сродни тому интересу, который я сам испытывал к Ямайке, когда к нам в гости приезжал дядя Кнут. Во всяком случае, мой старший племянник упрямо продолжает требовать от меня собачью голову до тех пор, пока младший не начинает стрелять ему в глаз из водяного пистолета.

— Это мой нос! — кричит младший, и через минуту они уже катаются по полу между подрамниками и тюбиками краски.

— Все! Хватит! — кричит Стинне. — Вы совсем с ума сошли! Идите спать! — Она вытаскивает их из моей комнаты. Вскоре я слышу, как на втором этаже, укладывая детей спать, она им поет, а когда через час она спускается вниз с бутылкой вина, вид у нее уже гораздо более умиротворенный.