– Подозреваю, что он и есть тот человек в бейсболке, – вздохнул Никитин. – Варь, мне сложно добывать информацию такой давности. На это потребуется время.
– Сережа, пожалуйста! Потребуется – отблагодари кого надо, клиент хорошо платит. Я все же следователь, а не сценарист и не биограф. Уж коли я в это вляпалась, нужна объемная картинка. Дело принципа.
Борьба за власть в охваченном паникой городе оказалась крайне сложной.
Несмотря на двух бойцов Хромого и цепь на шее, почти везде, где бы ни появлялась Лапушка со свитой, их встречали в лучшем случае настороженно.
Многие стаи уже лишились главарей – двое, подобно Тигране, заразившись, отползли умирать в темные места, иные, отчаявшись, бежали из города в надежде отыскать безопасное место.
Собаки были подавлены страхом и голодом, огрызались и не хотели, как ни убеждала их Лапушка, объединяться перед лицом опасности.
Гордей и бойцы Хромого предлагали действовать шантажом или силой, но Лапушка хотела, чтобы ей подчинились по доброй воле.
Каждый раз, когда они приходили в новые районы, она, усевшись на бывшую мамкину подстилку, не слишком уверенно убеждала сородичей, что, только сплотившись, они смогут выжить во время эпидемии.
С едой стало совсем плохо: у безумцев вспыхнула новая волна пандемии, и они все больше сидели по домам – общепит, включая «Батыя», работал навынос.
Для промысла оставался только центральный, с усилившимся санитарным контролем рынок да два продуктовых склада с мясными полуфабрикатами. У одного из них стая Лапушки облюбовала новое место – очередной подвал в заброшенном административном здании.
– Как ты можешь внушать им то, во что сама не веришь? – грустно и тихо спрашивал у любимой Лаврентий, когда ночью они выходили прогуляться.
Вместо влажного великана, обдававшего их прохладой и вечностью, теперь они дышали вонючим запахом соляры и старой свалки.
– Я ни во что уже не верю, – горько вздыхала она. – Ни в то, что хоть кто-то выживет, ни в то, что я действительно избранная. Может быть, передать власть Гордею? Он так этого хочет…
– А мне ты не хочешь ее передать? – стиснув клыки, спросил ошарашенный Лаврентий.
– Гордей жестокий, решительный, а ты – нет. – Лапушка прижалась к нему уже не таким пушистым бочком, потерлась мордочкой о плечо. – Ты еще совсем молодой… Пусть он правит, а мы уйдем из города в поисках лучшей доли. Цепь на моей шее нам поможет. Ведь это не только визитная карточка, это еще и цыганский оберег.
– Нет, – отвечал Лаврентий, – мы не будем, как крысы, бежать с корабля. Править должна ты. Просто поверь, что наступят лучшие времена, поверишь сама – поверят и другие.
– А ты веришь? – она прижалась к нему сильнее.
Земля под ними была сухой, растрескавшейся, с редкими островками помятой жухлой травы. За их спинами торчало заброшенное здание с подвалом, а прямо были складские ангары.
При свете сердитой, мутной, усыпанной болезненными пятнами луны Лапушка казалась совсем маленькой и беззащитной. Даже цепь на ее шее не могла избавить Лаврентия от ощущения, что ей нужна не власть, а небольшой зеленый садик, в котором порхают восхитительные бабочки.
– Я верю, что мы должны всегда быть вместе, – наконец ответил он. – Дождемся, когда вирус утихнет, и уйдем туда, где много солнца и есть еда. А сейчас мы не должны сдаваться – кто-то должен поддерживать в городе порядок, иначе беда.
Чем больше становилась стая, к которой почти каждый день от безысходности прибивались спасшиеся от вируса собаки, и чем меньше становилось еды – теперь четвероногим в лучшем случае удавалось поесть раз в два-три дня, – тем злее становилась Лапушка.
В ней не было печальной мудрости Тиграны и выстраданного спокойствия Хромого. В силу молодости и отсутствия опыта, чтобы сохранить авторитет, она интриговала с сильными: Гордеем, Рамзесом и двумя бойцовыми псами Хромого, а на слабых кричала, теряя последние силы.
«Сука. Самозванка», – не раз читал по губам других собак Лаврентий.
Формально занимая пост первого советника, Лаврентий следил, насколько мог, за справедливым распределением еды.
День за днем он с горечью наблюдал стремительные изменения не только в характере, но и во внешности любимой – плохая еда и озлобленность еще никому не шли на пользу.
Он постоянно цапался с Гордеем, считавшим, что верхушке стаи – ее старейшему костяку – должно доставаться существенно больше еды, чем рядовым собакам, и заступался за Лапушку, когда умудренные опытом бойцы Хромого намекали, что лучше ее сменить, проголосовав за кого-то из псов, предлагая на выбор себя, Размеса и даже его, Лаврентия. Кандидатура Гордея не рассматривалась из-за его склочного характера. Впрочем, в разросшейся стае и у него были поклонники, считавшие, что в новых условиях законная власть больше не нужна.
Сколотив из таких собственную бригаду, Гордей, преступив законы собачьего мира, начал нападать на людей.
Они выбирали одинокую жертву – девушку или старушку в вечернем парке или безлюдном переулке – и выдирали из рук напуганной безумки пакеты с едой.
