«Тук-тук, кто в домике живёт? — весёлый крик майора настолько не соответствовал серьёзному, деловому, какому-то очень взрослому и не совсем живому виду Юзиковой хаты, что Молчун аж глаза закрыл. — Гости живут! Так покажись, гость ты наш дорогой! И не вздумай убегать, дом окружён, ты под прицелом!»
Хата Юзика молчала.
И Молчун молчал.
Он ещё верил, что всё как-то обойдется. Должно было обойтись. Не могло просто так кончиться.
«Ну ладно, сам зайду, — сказал майор, доставая ключ. — Самое время познакомиться».
Но не успел он ступить на крыльцо, как с той стороны двери что-то грохнуло и в доме почувствовалось какое-то неуловимое движение — словно хату эту передёрнуло. Но от майора оно не укрылось, он улыбнулся и бросился к окну.
«Молодец, Молчун! — сказал майор Лебедь вполголоса. — Хорошо мы с тобой поработали. И заметь. Говорили только они и ты. А я смотрел, слушал, думал. И вот мы здесь. Это и называется — метод Лебедя. Метод молчания».
Майор подтянулся и ударил кулаком в стекло. Оно разлетелось на осколки, и Молчун невольно залюбовался их блеском.
«Ну всё, хватит, выходи, — сказал майор Лебедь миролюбиво. — Хватит играть».
А потом громко, на весь двор:
«А теперь Горбатый! Я сказал: Горбатый!»
Молчун спрятался за забором и наблюдал в щель, что будет дальше.
«Это тоже из древнего кинофильма, кстати», — бросил майор и полез в окно. И тут же невидимая сила отбросила его с подоконника. Будто в хате майор напоролся на выставленный резко навстречу ему кулак. Майор покатился в траву. А на подоконнике появилась Стефка с оружием в руках. Она прицелилась — и красивая голова майора Лебедя вместе с фуражкой улетела в сорняки.
Молчун видел, как вокруг дома из густой, давно не кошенной травы, из непролазных колючих кустов и из-за дремлющих яблонь поднимаются солдаты. Но безголовый майор вскочил и дал им знак не стрелять.
«Сам разберусь», — сердито сказала голова майора и попыталась подкатиться поближе к полю боя.
Сейчас на туловище Лебедя торчала только тонкая, совсем не мужская шея. Молчун не мог отвести глаз от этой шеи — и только потом до него дошло, что на пожелтевшей траве нет ни одной капли крови.
Туловище выхватило что-то похожее на доисторический телефон с антенной на конце и наставило на Стефку. Но она его опередила. Снова заняв позицию за подоконником, она выстрелила ещё раз — и на этот раз уже майорова нога отвалилась и осталась лежать рядом с ним, как инструмент неизвестного назначения.
Майор упал, но тут же принял удобную для боя позу: локтем упёршись в землю, он одной ногой начал танцевать вокруг собственной оси и вести по Стефке прицельный огонь.
И один из этих выстрелов достиг цели. Правая рука Стефки вздрогнула и замерла, будто в ней отключили ток. Тут же левая её рука перехватила оружие из правой и направила на майора. Что ни говори, она умела стрелять.
Вот уже и одна из рук майора перестала работать, локоть дёрнулся и оцепенел.
Майор ответил выстрелом в грудь. Стефка содрогнулась, но устояла.
«Бах! Ты убит», — окрысилась улыбкой голова майора и покатилась к туловищу, попыталась взобраться на оставшуюся шею, словно кобель на сучку.
Стефка начала стрелять по жуткой голове, но удача ей уже изменила. Промах за промахом.
Руки как крылья.
И голова, к которой приросла белая фуражка с золотым орлом.
И это солнце, которое, казалось, само увлеклось дуэлью.
И это безумие.
И эта безнадёжность.
И этот далёкий блеск старой церквушки.
И этот век, в котором нам выпало жить.
Молчун отшатнулся от забора и побежал. Нет, такой скорости, как вчера, когда он гнался за паном Каковским по тёмной улице, он развить уже не мог. Но это было совсем не обязательно. За ним никто не гнался — кроме голосов двух чудовищ, что убивали друг друга во дворе Юзиковой хаты. Убивали и никак не могли убить. Кроме их лиц, таких живых и таких человеческих. Кроме этого дня, который кричал вслед Молчуну, чтобы он вернулся, выкинул всю блажь из головы и занял чью-нибудь сторону. Сторону царства-государства, которое билось за свои кнуты. Или тёмную сторону, которая билась за свои сказки да байки.
Молчун бежал — и никто на него не обращал внимания. Словно он всем им был больше не интересен. Но когда там, у Юзиковой хаты, всё закончится, тогда они придут к нему. Те, кто останется после битвы. И спросят, обязательно спросят:
«Где ты был, Молчун?»
Он бежал к отцовскому дому — и становился всё меньше и меньше. С каждым шагом, с каждой капелькой пота, с каждым вдохом и выдохом своего большого рта, с каждым ударом сердца.
Сначала он стал ростом с Любку.
Потом, когда пробегал мимо хаты полицая, уже размером с крест на бабкиной могиле.
А как повернул на их улицу, такую родную, такую знакомую, — ростом с мотоцикл.
А потом ростом с Любкину самую большую куклу.
На ихнем дворе, где отец складывал на дровокольне сырые кругляши, он был уже высотой с палец.
Не заметил его отец. Только тень какая-то через двор проскочила. Может, птица пролетела. Может, солнце за тучку зашло.
Может, кто-то печеной редьки объелся.
Может, в колодец старый кто плюнул.
Может, гора с горой сошлись.
Может, русалка воду из кос вычесала.
