Собиратель чемоданов полностью

— Как ты наивна! Сразу видно, что ни разу не судилась.

Говорили в основном на темы, касающиеся Поверхности и засиживались, как правило, до утра. Вместе мечтали о том, как было бы здорово здесь все переустроить. Но чаще всего спорили. Чемодаса доказывал, что начать нужно с усовершенствования законодательства, а Упендра больше надеялся на практическую политику.

— Раньше я был идеалистом и свято верил, что искусство способно изменить мир. Я теперь стал прагматиком, верю только в практическую политику, — повторял он. И приводил веские аргументы, с которыми трудно было не согласиться. Но Чемодаса, души не чая в своем новом старшем товарище, все-таки не соглашался, ибо как он мог согласиться, когда словопрения были его родной стихией. Нервно теребя повязку на шее и превозмогая першение и боль в горле, он вскакивал и, расхаживая по столу широкими шагами, горячо возражал осипшим и срывающимся, как у молодого петушка, голосом:

— Это — смотря какое искусство. Если взять, к примеру, цирк, или, там, оригами, то тогда конечно! А если взять правосудие…

— Правосудие — это то же оригами, ничем не лучше, — прихлебывая чай, отвечал Упендра. — Все зависит от возраста. В твоем возрасте я и сам питал иллюзии…

— При чем здесь возраст! — горячился задетый за живое Чемодаса. — Мы же не о возрасте говорим, а о правосудии! Как можно все ставить на одну доску? Правосудие — искусство особое! Да оно и вообще не искусство. Оно как бы на стыке. Между искусством и политикой…

— Согласен, именно на стыке, — иронически замечал Упендра. — Это ты удачно сказал. То есть ни туда, ни сюда.

Он нарочно подзадоривал своего оппонента. Так радостно было ему слушать его сумбурные, юношески самонадеянные речи, так легко и блаженно становилось на сердце, что нет-нет да и пробирала тревога (отчего и бывал он временами не в духе): то ли это, еще когда обетованное, выстраданное и заслуженное, или опять не то, а вдруг возьмет да и рассеется как дым, и снова — долгие годы неприкаянности? Не верилось, что и он наконец вознагражден за всю свою многотрудную и горькую жизнь, за свои уже полузабытые мечты. «Вот оно — о чем и просить перестал, и даже сверх того, уже в избыток. Неужели так теперь и будет, и не отнимется? Верная жена, будущий сын, необозримое поле деятельности — чего еще желать? Так вот ведь, еще и это в придачу, как дополнительный подарок: пока ожидаем сына, а тут рядом — это юное, чистое существо. Как бы в предуготовление. Такой свежий, искренний, открытый, и так похож на меня, тогдашнего, почти как сын. Господи, только бы не отнялось!»

Первое время его еще мучили опасения на счет Марины: как-то она посмотрит на Чемодасу: А вдруг запретит, скажет: сколько можно, посторонний человек в доме, у нас, как-никак, семья — и придется смириться, она — хозяйка.[168] Но и Марина полюбила Чемодасу: специально для него раздобыла малины к чаю, с материнской заботой поправляла ему повязку, даже как-то раз попыталась наложить водочный компресс, но он не дался. И мало-помалу Упендра начал привыкать к своему счастью, начал верить, что, авось, и не отнимется.

Что же до того, старого Чемодасы, то о нем и вспоминать было тошно. Даже как-то стыдно становилось и пакостно на душе, когда заходила о нем речь.

— И как это я, столько времени его выдерживая, сам не тронулся умом? — удивлялся Упендра. — У меня сейчас, как вспомню об этом кошмаре, такое ощущение, что я и сам, находясь постоянно с ним, становился каким-то двумерным, плоским. И при этом — обратите внимание, какое самомнение! Какую бы только чушь ни нес — всегда таким тоном, как будто это истина в последней инстанции. С ним говорить невозможно! Он — как будто в другом измерении и тебя не слышит, а вещает свое, как радиоприемник. Ты заметила?

— Конечно, заметила! Еще когда он у меня поселился. И если бы только говорил, а он ведь делает — вот что срашно! Ни с кем не советуется, только распоряжения отдает, а попробуй не выполнить — запилит. За те несчастные два дня, пока ты не появился, он здесь все вверх дном перевернул. Я просто отчаялась. Думала, в Чемоданах все такие, пока тебя не узнала.

— Бедняжка! — растроганно сказал Упендра. — Ну, ничего. Теперь все позади. Забудь об этом, тебе сейчас вредно волноваться.

В это время снизу раздался шорох и характерный тихий стучок подъехавшего автомобиля. Все трое взрогнули и настороженно переглянулись.

— Интересно, кто бы это мог быть? — безразличным тоном произнес Упендра, хотя уже всем было ясно, кто. Но он продолжал играть роль, неизвестно зачем, наверное, чтобы хоть на минуту продлить счастливое неведение. — Ты никого не приглашал?

— Кажется, нет. Не помню, — подыгрывая ему, ответил Чемодаса-младший.

Марина молча закусила губу и встала за третьим прибором.[169]

Ганеша-сейтайши выглядел встревоженным. С Упендрой и Чемодасой едва поздоровался, а к Марине сразу обратился с отрывистой речью:

— Я к тебе. Надо срочно позвонить Стасу. Я знаю, он вам оставил свой телефон.

— Ну так что же, что оставил! Во-первых, он не мне его оставил, а своему адвокату, на самый крайний случай.